тогда хоть какую-то ценность, кажется мне сейчас глупым, бессмысленным или попросту лишним. Тот человек, кем я был, вызывает у меня недоумение. Даже не делами, а мотивами. Поэтому я и страшусь им стать снова, потерять за надуманными целями и их оправданием нынешний свой ориентир. А что по поводу чужой смерти, дорогая моя Феличе… Феличе Этерна Лино… Чужая жизнь имеет значение, если это жизнь. И если человек не идёт против моей семьи. При соблюдении этих правил я никого и пальцем не трону. Иначе же… – он вздохнул. – Не понимаешь, да?
Ну, не всё конечно, – Фели немного виновато сморщила носик. – Но теперь ясно, почему папа отпускает нас с тобой. Мы же как одинаковый груз в чашах весов, да? Ты не даёшь мне глупеть, а я не даю тебе звереть. И наоборот – рядом с тобой я должна соовтесватать… нет, со-от-вет-ство-вать тебе – спокойному, умному… А ты – защищать меня. Равновесие маятника, про который говорила Танила?
Наверно. Только опять же, на практике всё иначе, чем в измышлениях нашего отца. Ладно, хватит пока философии, – Бо остановился у зарослей степного миндаля, под которыми цвёл лилейник, хищно разевая ярко-жёлтые соцветия, и кивнул сестре. – Хорошее место, да?
Да! – важно кивнула она и неодобрительно покосилась на сидящих у берега чаек. Скривившись, Феличе сняла с плеча сумку и поставила её возле самого густого дерева, увешанного почти созревшими плодами. – Хорошее место.
И день, судя по всему, хороший, – он покосился на цветы, чей запах смешивался с травянисто-солёным воздухом залива. Лилейник цвёл всего один день, и лучшего знака, хоть Бо и презирал подобные вещи, трудно было найти! – Давай, ты с ней поговоришь?
Я?!
Ну, мой последний разговор закончился как-то не очень удачно. И предыдущий тоже. Я где-то растерял весь свой талант дипломата, –Бо криво изобразил подобие усмешки, вынул из кармана джинсов шнурок с подвеской, сжал её на миг, пытаясь вспомнить увиденное на экране ноутбука лицо цыганки, и метнул в сторону птиц. – Марианна! – его рёв заставил чаек сорваться с камней, рвануть в стороны с возмущённым клёкотом. Вместо них на берегу моря стояла та самая женщина. И смотрела на них она удивлённо и зло.
Вы! – сухой длинный палец обвинительно ткнул в сторону Феличе и Бо. – Как вы смогли позвать меня? Неужели… Что с Рикки? Что вы, негодяи, сделали с бедным мальчиком? – худощавое лицо с острыми чертами и слегка длинноватым носом исказилось, а глаза помутнели от выступивших слёз.
А я ещё себя считала истеричкой, – тихо буркнула Феличе и, отпустив руку брата, двинулась к Марианне.
Что с Рикки? Вы, несчастные, больные дети, что вы сделали с ним?
Поговорили, – подойдя почти вплотную к цыганке, она внимательно осмотрела её. Растянутая и полинявшая от времени кофта, из-под которой торчали две майки – розовая и белая, была расшита мелкими амулетами, бусинами, монетками и теми самыми подвесками. Лазурит, ларимар, апатит и серебро. – Мы с ним всего лишь поговорили.
И он отдал подвеску просто так? – возмутилась Марианна, отступая от Феличе. Они поразительно смотрелись рядом – высокая, стройная, фигуристая Фели с гордо поднятой головой, увенчанной короной из кос, и низенькая, сухопарая Марианна, обряженная в цыганские юбки. Из-под них торчали худые ноги в обтрёпанных джинсах и рваных кедах. Выцветшая косынка с костяными подвесками, закрывающая брови, лишь усиливала этот контраст. Бо хмыкнул – кем бы цыганка ни была, она точно была сумасшедшей. Ни одна женщина в здравом уме не дала бы себе скатиться до подобного вида.
Конечно. Я заплатила ему, и он отдал подвеску, – со спокойной улыбкой соврала Фели. Внутри, за оболочкой безмятежности, её раздирало нервное возбуждение, разбежавшееся по венам толчёными иглами, и теперь колющее все тело. Женщине казалось, что все её внутренности вибрируют от странного, дикого интереса – получится или нет, обманет или нет, сдержит себя или…
Нет! Этого не может быть.
Почему же? Он предал нас за десять тысяч евро, указав тебе путь к острову. Что такого странного в том, что он предал и тебя за шесть сотен? Дешёвка, – Феличе вздохнула, всем видом стараясь осудить подобную неверность. – Ведь, если с нами что-то случится, денег его семье больше не видать.
Тебе, цыганка и побродяжка, знакомы такие слова, как «финансовый кризис», «безработица» и «биржа труда»? – лениво осведомился Бо, присаживаясь на корточки у границы земли и песка. В двух шагах от его ботинок цвёл лилейник, а в полуметре от него уже блестели на солнце мелкие камешки и ракушки. Потрясающее место. – Глупо рисковать всем ради чужих идеалов, когда есть свои.
Хорошо. Мы встретились. Так что вам надо? – нагло, стараясь смотреть свысока, спросила Марианна.
Странный вопрос от той, что испортила нам иол, настроение и одежду, – Феличе надменно скривила губы.
С чего вы решили, что это была…
Марианна, ты действительно думаешь, что враньё тебя спасёт? Тем более настолько глупое? – Бо поднял голову и посмотрел на неё из-под панамки. Зелёно-голубые глаза были холодными, как арктический лёд. – Твой вопрос должен поменять отправителя и адресата. Что тебе от нас нужно? Тебе – нищей и дурной, насквозь фальшивой цыганке, от нас?
Вопрос мужчины словно пробил брешь в плотине относительного спокойствия Марианны. Было заметно, что она старалась сдерживать себя и держать язык за зубами, но эти «тебе» и «нас» вывели женщину из себя.
От вас мне ничего не нужно! Я только намеревалась задержать вас, чтобы никто не пострадал. Я знаю, что вы двое – всего лишь жертвы чудовища, живущего на острове. Я хотела, чтобы вы не возвращались на проклятый остров, избежали опасности. Что вам пара дней в море? Но я могу вам помочь и могу освободить вас от власти того существа. Я спрашивала, я слушала людей, узнавала про вас… Он поступил чудовищно, он не имел права сажать вас на цепь рядом с собой! – Марианна заговорила страстно, яростно. Она то прижимала руки к груди, то протягивала их к Феличе. Её жестикуляция казалась нервной и дёрганной, как у марионетки в плохих руках, или как у психически больного человека. – Он изуродовал, он… он убил вас! Я не могу допустить, чтобы подобная тварь жила на этом свете! И если я не могу уничтожить его, то вас освободить я могу! Он привязал вас к проклятому острову, вы даже не можете уплыть от него надолго, вынужденные возвращаться к нему каждую неделю. Молчи, я знаю, – цыганка притопнула ногой, вынуждая Феличе захлопнуть рот. Та лишь ошарашенно сморгнула – то есть традиционный воскресный обед был воспринят оборванкой именно так?!
Освободить… Что же это значит, а?
Прекратить ваше рабство под его рукой!
Какие высокопарные слова, – Бо вздохнул. Малосодержательная беседа уже начала его утомлять, но понять кривую логику цыганки хотелось. А для этого требовалось говорить с ней, задавать вопросы, вести себя смирно и подавлять желание если не свернуть Марианне шею, так хоть врезать разок по чумазой физиономии. – Тебе не приходило в голову, что мы согласны с подобным положением вещей? Что всё происходящее – всё – наш добровольный выбор и наше желание?
Нет, это его власть! Власть Чёрного Человека, Лутто, Хозяина Маяка.
Сколько новых прозвищ для папы, – сердито прошипела сквозь зубы Феличе. – Даже это дурацкое упомянула. Откуда ты вообще его узнала?! Лутто, ха!
О да, это прозвище подходит для него лучше всех остальных, – Марианна засмеялась, часто-часто кивая головой, словно подбодряя саму себя. – Кто-то что-то слышал, кто-то где-то выжил, а кто-то и сложил воедино все рваные клочки. Чудовище Тирренского моря, странствующее по миру. Он давно, очень давно живёт на свете, думаешь, нельзя было найти следы его преступлений? Тот, кто на по-настоящему свободен, может это сделать, – цыганка гордо вскинула голову, от чего её нос стал казаться ещё длиннее.
Вот поэтому тот мудак в Венеции и сдох, – тихо произнёс Бо, и его не услышал никто, кроме цветов лилейника. Ярко-жёлтые бутоны качнулись, словно подтверждая правоту слов мужчины, и тут же повернулись лепестки в стороны Феличе, продолжавшую беседу с цыганкой.
Ты оскорбляешь при нас нашего отца и думаешь, что мы прислушаемся к тебе?
Вы обязаны! Вы же будете свободны – как птицы, как прекрасные вольные птицы! Нет ничего дороже свободы.
Высший тип свободных людей следует искать там, где приходится преодолевать самые сильные препятствия; в пяти шагах от тирании, у самого источника грозящего рабства.128 Так что, по твоей же логике, мы самые вольные люди, – Борха не смог сдержать едкий смешок.
«Нет ничего дороже свободы». Есть. Например – чужая жизнь. Давным-давно в прошлой жизни, тот отец отдал его в качестве заложника королю Франции, спасая тем самым Рим от разграбления. Меняя одну свободу на тысячи, десятки тысяч жизней. Да, он заодно уберегал и свой кошелёк, но всё же… Всё же он тогда был прав.
Первый и последний раз предлагаю тебе – отвали куда подальше, скройся, и мы забудем про тебя. Даже про изгаженный иол вспоминать не станем.
Угрожаете? – зашипела вдруг Марианна.
Предупреждаем. Потому что ты – той же породы, что и наш отец, что и многие, бродящие по этой земле. Я знаю – видел за долгие годы… Сколько ты живёшь, Марианна? Пятьдесят лет? Шестьдесят?
Семьдесят два года! – гордо заявила шувани уничтоженного табора и скрестила на груди руки, исполняясь превосходства.
Да я тебя почти в пять раз старше, – Фели посмотрела на неё, как на больную. – Ты же ещё ребёнок. Ты – глупый ребёнок. Ты ничего не знаешь. Ты не понимаешь! Ты говоришь – свобода. Но ты даже не знаешь, что это. Говоришь про жизнь, а отказаться от отца – смерть для нас.
Лучше быть мёртвыми и свободными, чем живыми и сидеть на цепи!
Ну, теперь мне всё понятно. Ты сидела в тюрьме или, судя по времени, скорее всего в концлагере, и там окончательно рехнулась, «забыв умереть». И теперь у тебя ненависть к итальянцам, патологическая страсть к бродяжничеству, которое ты именуешь свободой, и нежная любовь к цыганам. Другого объяснения твоей зацикленности и одержимости я не нахожу, – Бо поднялся и размял шею. Солнце светило ему прямо в глаза, но он чётко видел, как вспыхнуло лицо Марианны. – Ты не арабка, не цыганка и не еврейка. Так кто ты?