сят шесть лет, ведь юношу, в своё время, конечно, бывшего взрослым мужчиной, расстреляли в августе тридцать шестого года. Живя семь лет бок о бок с Лерой, он просто не мог не знать о нём, не слышать его стихов и поэм, не знать, как она им восхищалась. Встретить его «вживую», тем не менее, было неожиданно и странно.
Лоренцо вдоволь насладился картиной взаимной неловкости и понимания, после чего пояснил для Фиде условия нахождения гостьи на его острове:
Валери пробудет здесь ещё шестнадцать дней, а затем Дэй увезёт её на материк, и она приедет только в первый день следующей зимы.
Ты прав. Зима – время года, когда всё живое замерло или погибло; это время для таких, как мы. – Фиде согласно кивнул. – Пойдёмте, я покажу вам остров. Признаться, как раз сегодня днём я хотел отправиться в свою драгоценную Гранаду, и думаю, что вы не откажетесь посетить этот город. Он сух и стар, но при этом пронизан музыкой воды в редких каналах, слышной даже через камни его стен и дорог! Гранада – одно из немногих мест, куда я могу возвращаться. Мне открыта лишь Андалусия, но и это немало! Я могу снова бывать в Кордове и Севилье, видеть соединяющий их Гвадалквивир, на который они нанизаны, как деревянные бусины на шнур голубого шёлка. О, простите, кажется, я от радости стал излишне многословен.
Севилья ранит. Ее равнина, звонкая от зноя, как тетива натянутая, стонет под вечно улетающей стрелою Гвадалквивира. Кордова хоронит160! – глаза Леры горели безумным от счастья огнём и, вцепившись в руку Игната, она едва не прыгала на месте. В этот момент никто бы не смог найти в ней ни капли сходства с необщительной, иногда разговаривающей сама с собой сотрудницей омского музея.
Сумасшедшая, – Лоренцо развёл руками. – Согласна четверть жизни отдать двум мертвецам, одного из которых любит, а другим восхищается.
Это ли не есть настоящая свобода, синьор Лино? Соединение выбора и желания? – Лера повернулась к нему и замерла. Из-за спины Лоренцо медленно поднималось розовато-багровое зимнее солнце. Холодное и сияющее, оно слепило глаза, и поэтому Лера не видела лица всемогущего создания, лишь чёрно-белый силуэт и темноту, колеблющуюся у ног. – Это были вы! Вчера, в ресторане! Вы сопровождали ту красавицу в розовом платье. И вы купили мой рисунок… – она растерянно заморгала. – Я только сейчас поняла, когда взошло солнце.
Рад, что ты потратила деньги с умом – в новый путь надо отправляться в новом.
В путь новый мы уходим, как в последний, – тихо произнёс Фиде, согласно кивая. – Как в чистую рубаху обряженный мертвец.
Несмотря на жутковатые слова юноши, Игнат почувствовал их правильность. И рисунок, состоящий из вроде бы разрозненных штрихов, наконец-то проявился, став ясным и понятным. Эта зараза – Лоренцо Энио Лино – знал и видел всё едва ли не с самого начала. Знал и вёл, позволяя случиться всем тем мелочам, что и привели их на безымянный маленький остров, на котором жил мёртвый поэт. Первым желанием было зарядить в морду сволочи, играющей чужими жизнями и чувствами. И тут же это желание схлынуло, заглушённое голосом разума. Лино был прав – ничто не даётся за просто так, за красивые глаза и случайную встречу с одной-единственной женщиной. Право остаться для него, право уходить и приходить для Леры – их требовалось заслужить, а ещё надо было принять условия, осознать и поверить в жизнь на два мира.
Ты порадовала мою дочь, и Феличе уснула счастливой, – Лино улыбнулся открыто, спокойно, и как-то по-доброму. – А я всё ждал, когда ты меня узнаешь!
Я видела вас только мельком. Но почему вы сразу не сказали, что мы уже встречались? – Лера смутилась и снова спряталась за плечо Игната. За ним, за этим крепким плечом она была готова провести всю свою жизнь. Семь лет ожидания – достаточно долгий срок, чтобы узнать человека. Пусть в его жизни было много грязи и смерти, пусть он не был святым и творил ранее страшные вещи, но всё это было тогда. Он спас её, и жизнь девочки в жёлтой куртке, приехавшей на кладбище умирать, полностью принадлежала ему. И Лера была только рада тому, что могла наконец-то вернуть хоть часть долга, вложив его в крепкие, чуть суховатые на ощупь ладони!
Потому что это не имело значения в тот момент, Валери. Потому что право быть свободным надо не просто заслужить, а завоевать. И ты это сделала, отказавшись сдаваться.
Спасибо, – Игнат впервые за всю ночь прямо посмотрел на мужчину и Лоренцо кивнул ему. А затем развернулся и направился прочь, помахивая рукой.
Не забудь – через шестнадцать дней Дэй приплывёт за тобой. И первого декабря будет ждать у моря, от одной полуночи до другой!
Не забуду, – Лера сдавленно крикнула ему вслед, хотя это было совсем не нужно. Она была уверена, что Лино и так знал, что она ответит. А затем шмыгнула носом, поправила сумку на плече, с которой так и не рассталась, и уверенно добавила: – Никогда!
Ты уверена? – Игнат развернулся к ней и, обхватив лицо ладонями, пытливо и взволнованно посмотрел в глаза. – Ты же должна понимать, на что обрекаешь себя? Ни семьи, ни детей, только если ты не оставишь меня, или не начнёшь жить на два… – он замялся.
Я знаю, что во многом я не права, и догадываюсь, насколько много я теряю. Я знаю, действительно знаю, что будет невыносимо сложно и тяжело следовать правилам, убегать от родителей и умирать в разлуке весной, летом и осенью, дожидаясь зимы. Но этого всего и так не должно было быть в моей жизни, ведь ты сам понимаешь, что я жива лишь благодаря тебе. И поэтому без тебя моей жизни быть не может.
Ma cherie… – и он наконец-то сделал то, о чём мечтал годами. Наклонился и поцеловал чуть шершавые от ветра губы, пахнущие дымом и акварелью.
* * * * * * *
Фели плакала, вторя дождю и заливая страницы слезами. Она помнила чудесный рисунок, оставшийся на память от прогулки в городе, когда с ней в Сан-Эуфемию отправился папа. По пути он в очередной раз пытался научить свою дочь разбираться в волнах и ветре, рассказывал ей о заснеженных горах и извилистых фьордах, об огромных глыбах изо льда и северном сиянии. То был замечательный день, и теперь Феличе знала, почему папа неожиданно оставил её вечером и куда-то исчез, а Танила, навестившая Марасу, долго фыркала и ворчала о глупости влюблённых, что юных, что старых. И беспрестанно ругала море, сырость и соль.
Папа был жесток, папа был бесконечно прав. Он сам заблудился давным-давно, и поэтому как никто другой знал, что это такое – потерять самого себя. Они все были такими. Его дети, случайные безумные влюблённые, убитый жандармами поэт и приплывшая на остров Марта. И он был для них тем самым ночным огоньком, что уводил вглубь тёмного леса, одновременно и указывая путь, и позволяя заблудиться ещё сильнее. Да, папа был прав.
Фели знала, что где-то в море есть ещё один островок, куда её не отвезут на прогулку и не расскажут о нём никаких подробностей. Потому что место это – заветное, сокровенное – предназначено исключительно для мёртвых, и лишь сам папа, да ещё Дэй, могут бывать на нём. Даже Бо туда не совался. А девочка с именем Валери решила расстаться с четвертью жизни, чтобы иметь шанс ступать раз в год на берег потаённого острова, быть рядом с тем, кого любит. И её сокровенное желание осуществилось потому, что папа очень любил Танилу и понял девочку и её призрака. Но ведь не всякая любовь именно такая, как у этих двоих. Есть любовь, как у папы и Танилы. Есть другая, как у неё, Дэя и Бо, потому что Феличе искренне любит братьев. А папа, как бы это ни скрывал, любит их всех, даже Фели! Ведь он стал помогать Валери ещё и потому, что та смогла порадовать его дочь. А ещё они все любят свой остров. И незнакомая ей Марта смогла полюбить с первого взгляда Марасу, папу и Дэя. А если человек любит, искренне, по-настоящему, он имеет право быть любимым в ответ.
Фели вытерла лицо, осторожно закрыла ветхую обложку и, прижимая к груди книгу, пообещала себе, что обязательно полюбит свою сестру! Та сделала выбор, подобный выбору Леры, и отказалась ото всего ради Марасы и Лоренцо Энио Лино. Теперь и Феличе сделала свой. Кем бы ни была Марта, она станет ей настоящей сестрой, потому что папа не ошибается, а глупых девочек иногда надо брать за руку и вести за собою на свет. Домой.
Четверг. Последняя ночь
Смерть вошла и ушла из таверны.
Черные кони и темные души
в ущельях гитары бродят.
Запахли солью и женской кровью
соцветия зыби нервной.
А смерть все выходит и входит,
выходит и входит…
А смерть все уходит –
и все не уйдет из таверны.161
За первым ударом сразу последовал второй. И где она научилась так бить?! Марта кубарем покатилась по мокрой траве и врезалась спиной в дерево. Хорошо хоть, что полетела она не в сторону обрыва! Кое-как оторвавшись от земли и чувствуя выламывающую боль в рёбрах, Марта подняла голову и исподлобья, сквозь мокрые и спутанные волосы, посмотрела на Регину. Та стояла в нескольких шагах от неё и потирала правую кисть, разминая пальцы. Высокая, стройная, облепленная мокрым платьем, она казалась голой. Голой и озверевшей, словно что-то стёрло в ней напрочь всю человечность, что ещё оставалась в ней, уничтожило фасад из норм и правил, из вбитых в мозг ограничителей хорошего воспитания и приличий.
Ты – грязная, мерзкая тварь. Ты ничтожество, – Регина шагнула к ней и с размаху ударила ногой. Марта еле успела съежиться, закрывая коленями живот, так что удар пришёлся по коленям. Взвыв, она попыталась отползти, но слетевшая с катушек женщина быстро поставила на её спину ногу в тяжёлой туфле. И как она держалась на ногах в подобной обуви – на платформе и с каблуком, да в грязи и под дождём?! Марта помотала головой – о чём она думает? При чём тут обувь?! Тут спасаться надо! Кричать, орать, ползти прочь ужом, зарываться червяком в грязь, а она…