Конечно, bella signora. И надеюсь, что ты со мной.
Да!
Тогда пойдём. Эти гости оказались чересчур надоедливыми, – он усмехнулся и двинулся прочь от обрыва, к апельсиновой роще, зарослям фенхеля и холма, с которого открывался вид на лоскутное пятно кипарисов. В сторону окружённого забывшими о плодах деревьями дома за белым забором, где пустовала одна комната на втором этаже.
Хорошо, – Марта беззаботно кивнула и направилась следом. На душе было легко и свободно. Лино сказал ей не бояться, и она не будет испытывать страха! Лино нашёл её, опять и опять, услышал всё то, что она хотела произнести и сказать; увидел, что она сделала и что хотела сделать! И он простил её за грязь, разведённую на земле, за мусор и даже помог убраться! Значит, действительно его прощение коснулось её! И раз он идёт впереди, мелькая в темноте светлой рубашкой, сухой, как будто дождь и грязь не касались его, раз он ведёт её туда, где догнивают останки семьи… О! Марта Риккерт не будет бояться! Она просто пойдёт следом и сделает так, как он скажет. Потому что то, что говорит Лоренцо Энио Лино и то, что она хочет – это одно и то же! После случившегося, она никак не могла сомневаться в нём.
Довольно скоро Марта догнала Лино и пошла рядом, уверенно шагая сквозь темноту и дождь, изредка разрезаемые вспышками молний. Через некоторое время, прошедшее в спокойном молчании, Лино заговорил.
Однажды, вроде бы совсем недавно, я решил предаться глупости, называемой «обыденная жизнь». Для этого я отправился в Гранаду, прекрасный город, полный памяти о прошлом. Настоящее в нём было ужасно. В то время в нём пребывала самая чудесная, самая ужасная и невозможная женщина, какую я когда-либо знал, и мне хотелось быть ближе к моей любви, к моему пагубному пристрастию. Кажется, она приглядывала за юным мальчиком-поэтом, приехавшим навестить родные края. Я нашёл себе работу, за которую платили ежедневно, давали иногда выходные, а по праздникам наливали вина в чистый стакан! Я приходил работать каждый день к восьми утра и уходил в девять вечера. У меня была мансарда, где я жил, и откуда открывался дивный вид на сады Хенералифе, бывшие некогда резиденцией эмиров… Я смотрел на холмы Серро-дель-Соль, чувствовал ароматы лакфиоли и роз, самшита и кипарисов, чубушника и гвоздики. Альгамбра… Она каждое утро укутывалась в солнечный знойный свет и каждый вечер бесстыдно обнажалась под розовыми лучами заката. И это было то единственное прекрасное, что я видел и ощущал в тот момент. Люди… Слишком много людей! Чужие, глядящие лишь под ноги, не желающие посмотреть даже по сторонам, не то, что наверх! Да, борьба за сытый желудок, крепкие стены и целую крышу привязывает к земле, но она не должны ослеплять. Вонь и грязь должны быть толчком для начала изменений, а не их целью. А те, с кем я работал? О! Они бесили меня каждый день. Нищая надменность и трусливое, показное мужество, быдловатое хамство и простота, худшая, чем враньё и лицемерие. Костры чужих пороков сжигали меня изнутри каждый день! Разглагольствования о религии и вере от тех, кто никогда не соблюдал заповедей. Ругань из-за измен жён из уст мужей, никогда не знавших слова «верность». И лишь вид на крыши Львиного Дворца и Сломанной Башни по вечерам приводили меня в порядок. Ну, и конечно же запахи роз и чубушника. И однажды, когда мой рабочий день был завершён, в кармане звенели монеты, а душа предвкушала дивный вечер в тишине, один из кожаных мешков с гнилой требухой начал расспрашивать меня про политику и революцию, про войну с Америкой, про Мигеля де Ривера163 и монархию. Он распалял сам себя, судил и рядил, кричал про патриотизм и смерть, обвинял меня в равнодушии к судьбе страны, а в кармане у него лежал донос на соседа. И вот тогда я сорвался – какая мирная жизнь и работа, если каждый гнилозубый недоносок пытается научить меня искусству гражданского бытия и мещанской справедливости, и это при том, что сам страдает от последствий незаконного мужеложства и геморроя?! Я ничего не стал за собой убирать. Так и оставил его кишки разложенными по всему полу мастерской, а стены – украшенными дивными аллегорическими этюдами в карминных тонах. Помню, рёбра валялись под его же верстаком, эдакая сломанная клетка для кролика… Я ушёл. Гулял всю ночь тайком по дворцам Альгамбры, чуть не уснул на Площади Водоёмов, а с рассветом покинул город. И больше о подобной жизни я никогда не думал. Я не был лучше того ублюдка, не был умнее и нравственнее. Но лукавство – не значит ложь, а я всегда старался быть по возможности честным. Правда, она гораздо интереснее лжи, – с коротким смешком закончил Лоренцо и чуть повёл плечами, будто отгонял от себя тень памяти.
Марта задумалась. Обыденная жизнь. Как все. Она ведь, с одной стороны, и стремилась к ней. К обыденности, мещанскому спокойствию и семейной идиллии, к воскресным ужинам и закупкам подгузников и средств для стирки кашемира. С другой она понимала – здесь, на Марасе, её мечта если исполнится, то исполнится по-другому. И обывательского спокойствия она никогда не увидит. Что ж, раз так, то пускай! Она уже была «кожаным мешком с гнилой требухой», полным противоречий и лжи самой себе. Не пора ли стать чем-то другим?
Я многое хочу сказать, но это будет всё не то, – Марта вздохнула. – Я ведь никогда не видела Альгамбру и Гранаду! – это было не то, что следовало ответить, но как именно составить слова в нужном порядке Марта не знала.
Но ты хотя бы знаешь, где это!
Ага, – она кивнула, про себя отмечая, что во время своей длинной речи Лино ни разу не произнёс ни одного итальянского ругательства, и говорил на немецком без привычного певучего акцента, словно он родился и вырос в пригороде Берлина.
Так что ты скажешь мне, cari? – Лино вдруг остановился и искоса, хитро глянул на неё, сопровождая это немного злобной усмешкой.
Вы хотите услышать «О боже, какой кошмар, вы чудовище?!» Не дождётесь! – Марта вернула ему усмешку. Она решила – никаких «кожаных мешков».
Почему? – Лоренцо резко развернулся к ней и Марте стало не по себе от его пристального, буквально разбирающего её на части, взгляда. Она должна была ответить максимально честно, как никогда в жизни. Она обязана была сказать ему правду, иначе всё, что случилось с ней за последние полтора дня, не имело смысла. Никакого. Как и её прежняя жизнь.
Потому что мне нравится этот остров… Даже не так, нет. Я люблю Марасу! Заросли, Ядовитый Сад, вырванные из разных частей света деревья и травы, тишину и ветер на холмах и шум волн на покрытом янтарными осколками галечном берегу. Люблю! И я не хочу покидать это остров! Может, Дэй зря обнадёжил меня, может за то, что я сотворила меня и ждут двенадцать лет тюрьмы, но я не жалею. Ни капли. Потому что здесь мне ясно и понятно всё, что раньше заставляло испытывать панику и ужас – будущее, идиотские вопросы самоопределения… Тут нет этого, синьор Лино! И я, несмотря на мою семейку, на Регину и Этьена, счастлива! И я хочу быть счастливой, – Марта отвечала с лёгкой полуулыбкой, всё больше и больше распаляясь, выворачивая перед итальянцем свою душу так, что не оставалось ни одного потаённого уголка. Стоя под дождём, грязная, мокрая, в почти стёртых водой следах чужой крови, она словно исповедовалась, и вместо тесной будки, решётки и равнодушного священника у неё были кроны апельсиновых деревьев, штормовое небо и хозяин острова Мараса.
Хочешь остаться здесь?
Конечно! – горячо воскликнула она. – Конечно!
И кем ты хочешь быть здесь? – с тихим смешком спросил Лино.
Кухарка меня вполне устроит! – широко улыбнулась она. – Вполне.
Не пойдёт, – мужчина сунул руки в карманы, покачнулся на мысках и с удовольствием посмотрел на ошарашенное, полное ужаса лицо Марты.
По…по…
Здесь, на Марасе, может жить лишь моя семья. И это не пустая прихоть – земля Марасы не будет долго терпеть чужаков. И как бы ты не нравилась мне, bella ragazza, это я не смогу изменить, – он пожал плечами, выдавая не особо грустную улыбку. – Как-то так!
Тогда почему Дэй мне сказал, – она нахмурилась, – что я смогу… Лино, ответьте! – Марта вдруг шагнула вперёд и, едва не скользя по размокшей земле, схватила его за руку. – Ответьте!
Я уже дал ответ, ещё до вопроса. Только моя семья, mia Марта!
Да уж! Тут начнёшь жалеть о том, что отцовство Здислава Ожешко неоспоримо. Лучше бы вы тогда встретились моей матери! – Марта немного истерично расхохоталась, отстраняясь от мужчины. Что за дурость она несёт, нельзя же так, вдруг Лино не поймёт? Как она может сказать ему – «Я люблю ваш остров, но ещё я люблю вас и вашего сына»? Это прозвучит пошло, глупо и фальшиво. В подобное нельзя поверить, подобное нельзя понять! Но он тут же перехватил её, вынуждая замереть. Крепкие пальцы держали, не давая отойти дальше, и Марте почему-то совсем не хотелось освобождаться.
Ты сказала. Ты сама сказала! – В тёмно-синих, различимых даже в темноте глазах, сквозили лукавство и весёлость удачливого заговорщика, чья новая хитрость вполне успешно удалась. Кажется, Лино услышал не только сказанные вслух слова.
То есть, вы… – она задохнулась от дурацкой надежды, переполнившей её. – И вы сами согласны?!
А ты как думаешь? – Лино хмыкнул. – Но человека с двумя семьями ведь не бывает, да, Марта? – проникновенно спросил он, и ей вновь почудились острые зубы за оскалившимся в улыбке ртом.
Да, – она медленно кивнула, понимая, что он хочет от неё. – И я должна… – Марта зажмурилась, закусывая губу. Дождь стекал по её лицу, она чувствовала солёные капли на языке. Да, это был дождь, именно он. И круги, сияющие и яркие, это от молний, а не от того, что она крепко зажмурилась!
Откажись, – тихо выдохнул Лино. – Откажись от них, отвернись. Скажи это, произнеси! Выверни себя наизнанку режущими словами, своим отречением.
Он медленно подходил к Марте и благо, что сейчас она не видела Лоренцо! Краска моментально схлынула с его лица, и он был бледнее, чем когда Дэй вытащил его из-под завала. Белая, выполосканная кожа и лихорадочный блеск чёрных, вмиг забывших о синеве, глаз. Он смотрел на неё так, как наркоманы смотрят на дозу, как смертельно больные – на горсть таблеток, что сулит избавление от страданий.