175, взведён ли курок, исправно ли само оружие. Она спокойно шла к Анри и её глаза были такими же пустыми и чёрными, как дуло старого револьвера.
Не надо! Пожалуйста, не надо… Я не хотел, не хотел! – он яростно замотал головой. Его лицо, прежде розовое и чуть лоснящееся, побелело и стало напоминать клёклое тесто, покрытое не пробивающейся щетиной, а плесенью. Сандра остановилась, стоя в шаге от бывшего «почти свёкра». Она внимательно смотрела на него, на испуганное лицо, на дрожащие губы, на безвкусную футболку-поло и дурацкие салатовые летние брюки. Зажравшийся, поднявший деньги на торговле старик. Бесполезный и ненужный без своего сына.
Словно уловив её мысли, Анри резко перескочил от причитаний и просьб о пощаде к обвинениям.
Вы, суки, убили моего сына, мою жену, а теперь ещё и меня? Мало тебе, всю семью убить хочешь? Тебя найдут и посадят! В тюрьму, к таким же жадным и тупым сукам, чтобы ты сдохла там! Я говорил сыну не связываться с тобой, от немцев никакой пользы, одни неприятности и геморрой на всю жизнь. Ненавижу вас, всю вашу тупую, собачью породу! – он кричал по-французски, изредка вставляя в речь искажённую немецкую ругань, брызгал слюной и бил кулаками по полу, словно маленький, впавший в истерику ребёнок. Сандра скривилась, от чего её красивое лицо стало похоже на оплавившееся в огне пластиковое лицо куклы. Рука с револьвером неторопливо, но уверенно стала подниматься наверх. – Даже не думай. Нет! – мужчина, выставив вперёд руки, пытался отползти от Сандры, но только елозил на одном месте и бессмысленно перебирал ногами, оставляя на досках красные полоски. – Сандра, пожалуйста, мы ведь должны были стать одной семьёй! Ты же мне почти как дочка. Опусти пистолет. Убери его! Убери оружие!!! – заверещал он. Сандра поднесла револьвер к лицу Анри, почти упираясь дулом в лоб, и выстрелила. Револьвер оказался заряжен, взведён и работоспособен. Звук вышел странным – так, лёгкий хлопок, еле слышный, исчезающий в триумфальном биении радостного сердца. Ало-серые брызги, заляпавшие пол, стулья, столик с разложенными картами, были для Сандры кусочками красной ленточки, только что торжественно разрезанной. Пока она смотрела на мёртвого Анри, бесформенной массой лежавшего на полу, на брызги и потёки, то даже не заметила, как коротко мигнул свет. А потом ещё раз, будто настенные светильники подмигивали ей и Этьену, едва начавшему выходить из овладевшего им ступора.
Сандра, – он, покачиваясь, неловко шагнул в сторону женщины. – Сандра… – Этьен отбросил наконец-то нож в сторону, вырвал из пальцев своей любовницы револьвер и отправил его следом. Обнимая женщину, прижимая её к себе, он шептал ей глупые, успокоительные слова. Гладил растрепавшиеся волосы, окончательно уничтожая элегантную укладку. Обнимал так крепко, что мял ткань дорого платья. И впервые в жизни Сандра не возражала против подобного варварства. – Всё. Всё моя милая. Всё закончилось. Они нам больше не будут мешать. Мы уедем отсюда – ты и я. Сбежим, сбежим к чёрту. И будем только вдвоём, не будем больше врать и прятаться. Будем жить вместе, как и хотели. Помнишь?
Жить? – Сандра подняла на него пустой, будто подёрнутый слоем пыли, взгляд. – На что жить? – она скривилась, будто хотела расплакаться, а потом крепко вцепилась в предплечья Этьена. – На что? На какие, мать твою, деньги мы будем жить?! – её крик словно разорвал воздух, располосовал его. Свет мигнул снова, а затем погас, оставляя их в глухой, абсолютной темноте. В той самой живой, настоящей, хищной темноте, что след в след бродила за хозяином острова.
Скрипнули половицы под лёгкой обувью.
Затем послышался лёгкий шорох пружин в диване.
И огорчённый вздох.
А ведь Старик был готов вас отпустить. Всех. Даже после всего того, что вы сделали с гротом и Мартой. И почему вы так предсказуемы?
Яркие рыжие искорки заплясали в воздухе, озаряя жёсткие, будто вырубленные из дерева, черты лица Дэя. Он смотрел на тела, на замерших Сандру и Этьена, и в его взгляде не было ничего, кроме сожаления, щедро сдобренного брезгливостью. «Делайте, что хотите». Почему же большинство, получив подобную индульгенцию, сразу начинает убивать и калечить, грабить, красть, насиловать, ломать, разрывать на части? Хоть бы один совершил что-то иное, выбивающееся из убогого ряда желаний.
Дэй повернулся к разбитому окну. В обрамлении осколков, застрявших в раме, виднелся кусочек сада – фруктовые деревья, густая трава и тёмно-серый силуэт то ли разрушившейся от времени скульптуры, то ли игра теней.
Марта так и стояла, сжавшись, опустив веки и продолжая опираться на невидимое плечо. Для неё время замерло и стало подобно куску синего янтаря – невозможно прекрасного, запредельного и… мёртвого. Волосы спадали на правую сторону лица, скрывая пустую глазницу и распоротую скулу, и она, растерявшая все краски, всю живость, казалась скульптурой работы Рафаэля Монти, и вместо мраморной вуали были выцветшие пряди. Прекрасная, совершенная! Такая, какой никогда не может быть человек – ни живая, ни усопшая, ни убитая.
Ветви лимонного дерева нависали над Мартой, как полог. Как широкий зонт, удерживаемый крепкой, заботливой рукой. Широкие листья уберегали её от капель дождя, под ними было сухо; даже трава и земля оставались нетронуты ливнем, и пряный запах окутывал неподвижное тело. Она казалась одинокой статуей в заброшенном саду, погребальным памятником самой себе. Впрочем, такой – замершей между двумя состояниями в непробудимой дрёме – ей предстояло оставаться недолго.
Лино вошёл в комнату спокойным, размеренным шагом. Ни громкого стука жёстких подошв его сапог, ни бесшумной, тихой ходьбы. Он был в своём праве, он не ярился и не скрывался, не радовался бурно, и не наслаждался исподтишка чужой смертью. Мужчина бесстрастно осматривал разгромленную комнату, тарелку с сырной нарезкой, трупы гостей и невозмутимого Дэя, развалившегося на диване. Разумеется, Лино был в курсе вопроса, заданного его сыном темноте.
Человеку свойственна особая, довольно сильная наклонность воспроизводить в области чувств и поступков именно то, что он видит вокруг себя176. Копирование, а не новаторство. Создающие иное – гении, а они все являются безумцами. Но как стоит называть тех, кто довёл копирование до абсолюта, отринув навсегда саму возможность создания чего-то иного?
Но не все безумцы – гении, – Рыжик не сдержался от чуть ехидной усмешки и выжидающе посмотрел на отца. Тот отмахнулся.
Vaffanculo, ты хочешь начать со мной философский спор? Не интересно! Это будет унылое времяпрепровождение, а у нас с тобой есть куда более интересные дела, – Лоренцо подошёл к Венсану и, оглядывая окаменевшего жениха, продолжил разговор с сыном. – Я знаю тебя, ты знаешь меня… Хочешь меня переубедить? Нет. Я хочу тебя переубедить? Тоже нет. Так зачем? Ведь мы можем заняться кое-чем совершенно иным. Например, насладиться представшим перед нами зрелищем, Дэй.
Побоищем.
И стрельбищем, – Лино хмыкнул и поднял с пола револьвер. – «Chamelot-Delvigne», образец тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Накладки из морёного ясеня со следами зубов. Фели в «юности» очень любила метить вещи Бо. Хорошо хоть, она не добралась до его чинкуэды. Жаль, что он забросил стрельбу. Прямой контакт с врагом, звон клинка и ощущение мяса, расходящегося прямо под твоими руками – это всё, конечно, приятно и мило сердцу Бо, но как же порох и скорость? Или сочетание револьвера и клинка? – Лино резко наступил на край рукояти ножа, лежащего на полу, от чего тот подпрыгнул. Когда нож подскочил в воздух, он поддел его мыском сапога, отправляя наверх, и ловко перехватил, удержав двумя пальцами за острие. – Надо будет вернуть мальчишке его игрушку. А ножик я, пожалуй, оставлю у себя. Свою задачу он уже выполнил.
Ты хоть когда-нибудь перестаёшь следить за нами, а, Старик? Следить, вмешиваться, решать…
Я уже ответил сегодня Бо на этот вопрос – у меня есть уважение к вашей жизни и жалость к собственному разуму, которому не все знания полезны. Последнее – более веская причина, чем первая, mio coglione. И уж решать за вас я вовсе не собираюсь. Но я и не собираюсь оставить вас вовсе без своего присмотра, иначе Феличе уйдёт на дно своего разума, ты скроешься на дне океана, а Бо ожидает дно особое – либо монастырь, либо вечная война в составе какого-нибудь наёмнического отряда на краю нашей дрянной Ойкумены, – Лино резко наклонился к сыну и два взгляда – янтарный и синий – схлестнулись. Огонь и лёд. Холодный огонь и жаркий, пылающий лёд. – Не этого я для вас хочу. Вы мои дети, Дэй. Мои дети. Пока вы бездельничаете или просто маетесь дурью, я не вмешиваюсь в вашу жизнь. Но когда вы начинаете кричать и орать, валяясь в дерьме, я имею право, я должен хотя бы посмотреть, почему вы это делаете. И вмешаться, чтобы вы не упали со сломанными ногами, чтобы остались в живых. Только делать это я предпочитаю молча и не явно. Я не Танила – ей вы простите и пинок под зад и «Кантареллу»177 в кофе. И я – не эти вымески и слепые глупцы, которые забыли, что такое «дети» и «семья». Жаль, что бывший отец Марты не приехал сюда. Было бы интересно увидеть индифферентного раба науки, – Лино скривился и выпрямился рывком, будто что-то отдёрнуло его назад. Он отошёл к телу Анны и небрежно коснулся мыском сапога её руки. – Мать является примером для дочери. Она учитель и поводырь. Как можно исковеркать свой долг до такой степени, чтобы, глядя на неё, дочери делали всё неправильно? И как можно не любить своего ребёнка, который даже не упал, а лишь оступился? Или потакать второй, не видя, что она падает ниже тротуара, в колею полную грязи и мусора? А вот эти – добропорядочные и милые люди, стоящие в стороне и занявшие самую лучшую позицию, – Мужчина зло усмехнулся и присел на корточки рядом с Лидией. Он провёл рукой по её лицу, задержал кончики пальцев на шее, а затем вдруг резко оттолкнул голову в сторону, отчего та мотнулась с хрустом и стуком. – Невмешательство! Они видели, женщину из какой семьи берёт их сын. Видели и слышали, и молчали, считая, что раз он так захотел, то пусть так и будет. Слепота есть порок ничуть не худший, чем лицемерие, жадность и равнодушие. Они получили все то, что хотели и сделали так, как желали! И тот, кто хотел стрельбы и решительных действий получил их в свой адрес. И та, что никуда не влезала, получила смерть труса и предателя.