— Что-то… не так?
— Всё не так, Савелий. Всё… и твои вопросы… не задавай их в доме.
— Почему?
— Потому что людей в нём многовато.
Многовато? Как для такой громадины, то даже наоборот. Пара лакеев, тройка горничных, кухарка с помощниками. Гвардейцы, но те больше в пристройках, в дом не суются.
— Когда… случилось несчастье… — Тимоха хлопнул по ветке, и та приподнялась. — Погибли не только наши родичи, но и все-то, кто был в доме. А были — слуги, из числа родовых, те, которые не десятилетиями, а веками Громовым служили. Гвардия… да почти вся, кроме тех, что в дозоре или вон в иных местах.
Это я слышал.
Хотя…
Туплю. Как есть туплю. И от осознания глубины своей тупости охота башкой о ветку побиться.
— Ты не доверяешь новым?
— Именно, — Тимоха кивнул. — Идём, тут шалашик есть.
Ага.
Шалашик.
Такой себе… шалашик. Из толстенных, даже не с руку — с ногу мою стеблей, покрытых тёмною, в наплывах и потёках, корой, сплетшихся так прочно, что, можно сказать, сроднившихся в одно целое. Беседка? Дом? Что-то третье?
— Мы тут в детстве играли. Прятались от наставников… правда, за такие шутки потом прилетало розгами да по заднице, но… все-то знали, что здесь можно было укрыться.
Тимоха наклоняется. Он слишком велик, чтобы просто войти. Но дом этот изнутри оказывается весьма просторным.
— Осторожно, тут порог… — Тимохино предупреждение запаздывает. — И лестница.
Он успел подхватить меня.
Лестница в четыре ступеньки уходила под землю
— Тут пол на корнях, мы расширяли, думали тайник сделать… сделали. Смотри, — Тимоха положил руку на стену. — Тёрн не так разумен, как Тени, но в целом способен воспринимать простые команды. Прикажи зажечь свет.
Тоже кладу ладони.
Давлю ими и мысленно, скрежеща мозгами от натуги, пытаюсь приказать. Да будет свет… и по узловатым стеблям от моих ладоней расползаются тонкие нити. Свет? Натурально? Как… хотя… главное, что есть. С потолка, что выгибался этаким шатром, свисают тончайшие нити, а уж на них связками мелкие то ли ягоды, то ли ещё какая фигня, главное, что и она источает ровный свет.
— Можно приказать и он закроет дверь. Тогда сюда никто не войдёт, — Тимоха стоит, опираясь на стену. — Тут…
Указал на противоположную стену, вдоль которой вытянулись плетеные короба.
— Одеяла. Запас еды. Простой. Сухари. Сало. Сушеное мясо. Хватит, чтобы продержаться пару недель.
— Тимоха…
Он мотнул головой:
— Мне неспокойно… что-то да будет. Анчутковы зря приезжали.
А ещё недавно он был в обратном уверен. Хотя… если кто-то очень сильно не желал Громовым счастья в их семейной и личной жизни, и в целом в жизни, то этот кто-то вполне может обеспокоиться потенциальным усилением.
— Огня бояться не след. Даже если дарник шибанёт, то обойдётся. Молодые побеги выгорят, конечно, но старые поглотят и пламя, и силу. Он в целом силу любит… под корнями… сюда иди.
И снова не обходится без крови. На сей раз Тимоха, опустившись на четвереньки — сидеть на корточках у него не получается — рисует моей кровью какие-то символы, бросив короткое:
— Запоминай.
А я что? Я запоминаю.
И потом повторяю. Раз за разом, пока не начинает получаться. И потом всё одно повторяю.
— А теперь добавляешь силы…
И пол вздрагивает. Ещё недавно казавшийся монолитным, он вдруг приходит в движение. Толстенные стебли шевелятся, трутся друг о друга, расступаясь, высвобождая проход.
— Выводит он к реке… но если вдруг, то сразу не пользуйся. У реки точно будут ждать.
— Кто?
— Если бы я знал, Савка… надеюсь, что блажь это. Или там… старею. Болею. Вправду с ума схожу. Вот и предчувствия дурные… в общем, ты, главное, запоминай.
Запоминаю.
— Туда, извини, не полезу… не уверен, что сил хватит выползти, — Тимофей садится, скрестивши ноги и хлопает по полу. Дыра затягивается.
— И об этом… знали? — я осматриваюсь совсем иначе.
Шалашик?
Ага. Бронированный и с запасным выходом. Скорее уж сейфовая комната.
— Знали.
— Все?
— Все, кто нашей крови…
То есть, дедов брат, его сыновья, мой покойный ныне дядя со своею семьёй. И ещё десяток-другой человек, что просто-напросто неизбежно. Не сомневаюсь, что в этот домик таскали друзей и приятелей.
— Почему… — я касаюсь стены. А та тёплая. Живая и тёплая, и на прикосновение отзывается. — Почему никто не воспользовался?
— Не знаю. Я… не рисковал задавать эти вопросы. Дед… очень не любит вспоминать. Помню, когда впервые заикнулся, он на меня вообще наорал, — Тимоха пожал плечами. — Потом, правда, извинился. И попросил не лезть. Забыть.
Ага, что-то дед не походил на того, кто может забыть и простить.
И…
— Потом… когда вместе пошли на ту сторону… он сказал, что иные разговоры стоит разговаривать там, где их никто не может услышать.
То есть, прислуге и дед не особо верил?
С другой стороны… кто-то же прибирал письма, Евдокией Путятичной отправленные. И со звонками телефонными играл. И если могли посадить человека на телефонную линию, то что мешало в дом внедрить?
— Те, кто в доме, большей частью пришлые. Да, наняты. Мы платим и неплохо. Служат они не один год, и не могу сказать, что работают плохо. Но вот верить… были моменты… — Тимоха потёр ногу.
— Болит?
— Немного. Но здесь легче. Мне бы на ту сторону, но пока нельзя. Не выдержу. А тут ничего… спокойный фон. Я всем так и говорю, что медитирую.
Ага.
А одеяла-то старые, но крепкие. И сало вон брусочками ровными, солью пересыпано. Оно и правильно. С салом и медитировать легче.
— Орехов надо будет ещё. Они питательные. Шоколад, — вношу предложения. — И… что?
— Очень конкретный вопрос.
— Не смейся.
— Порой только и остаётся, что посмеяться… ну или свихнуться от жалости к себе, — Тимоха переложил ногу. — Из моей комнаты исчезли письма. Когда… я вляпался. Сперва я и не заметил. Не до того было. Пока одно, другое… пока вообще соображать начал хоть что-то. Я бы, честно говоря, и не заметил. Но приятель мой один, из старых, звонил. Интересовался, что я думаю по его предложению. А я ж не помню этого предложения. Спрашивать начал… оказывается, в тот день я от него письмецо получил, и там это вот предложение… он его, конечно, озвучил опять, но мне стало интересно. Я и перебрал всю почту. Вот только не нашёл. Ни этого письма, ни других за те дни. Три дня, Савелий. Три дня и ничего… даже газет. Почему? Татьяну спросил. Та говорит, что не брала. Что ей не до писем было, что она вообще думала, что меня похоронит. Какие письма… потом знаю, что комнату обыскивали и не единожды. Скорее всего и раньше тоже, но я тогда-то особо не обращал внимания. Это уже после писем насторожился… и кстати, нашёл. То, от приятеля. И ещё пару за те дни. В книге, которую читал… тот, кто устраивал обыски, знал, как и что делает. Скажи я кому, списали бы на болезнь, ослабевший разум и всё такое… взял письма и потерял. А потом нашёл…
Логичное объяснение. Очень.
Вот только все ли нашёл?
— А ещё он знал, как сделать так, чтоб следов не осталось ни для человека, ни для тени. Буча, может, и ослабевшая, но почуяла бы чужака. А так… мелочь разная. У меня память… — Тимоха прижал палец к голове. — Своеобразная. Людей, так не очень запоминаю… даты вот не могу, а картинку если захвачу, то очень точно. Танька говорит, что я не нормальный, но я просто люблю, когда всё лежит там, где должно. А вещи двигали. Положили почти там, но не там.
М-да.
И верю братцу. Не как себе, но вполне охотно.
— Деду говорил?
— Хотел, но… думаю, он и так знает, что за нами приглядывают. Романовы или ещё кто.
— Воротынцевы?
— Могут и они, — Тимоха поморщился. — Являлись как-то… предлагали вассальный договор. Покровительство оказать. И Таньку сватали за кого-то там из своих… они многих подмяли, но большею частью слабосильных. Вот и решили породу улучшить.
И главное, опять спокойно так, будто о деле в принципе обыкновенном.
— Дед не согласился?
— А то… нашёл этих, Весновских. Тоже далеко не сразу, а тут вот… теперь и вовсе… мои две невесты, Танькин жених… для света это клеймо, считай.
— Две?
— Мне уже двадцать шесть, Савка, — Тимоха глядит с обычною своею насмешкой. — В этом возрасте обычно не только жену, но и пару-тройку детишек имеют. А я вот…
Правду говорит.
Имеют.
И жену. И детей. И об этом я как-то прежде не задумывался.
— Первый договор подписали незадолго до того как… всё случилось.
То есть, Тимоха был ещё моложе меня. Хотя… чего это я. Уже знаю, что принято оно так. И порой вовсе младенцев сговаривают, а бывает и детей, которых нет, наперёд, так сказать.
Дурной мир.
Дурные нравы.
— Она младше на пять лет. Свадьба должна была состояться, как только ей исполнится шестнадцать.
Но не состоялась.
— Что произошло?
— Сбежала. С офицером… в общем, ещё тот скандал, если так-то… дед оскорбился. Он очень рассчитывал на этот брак.
Я думаю.
— И характер у него… наговорил много разного… обозвал… нехорошо. Там тоже обиделись. Договор, конечно, расторгли, тут и думать нечего. Но и поведение его… в общем, его опять выставили самодуром и ненормальным. Тогда-то, как мне кажется, и слух пошёл, что в той, давней, беде виноваты сами Громовы. Я вот не помог… случилась пара… дуэлей, — Тимоха вздохнул. — Молодой был. Вспыльчивый. Промолчать, потерпеть — это не про меня… категорически. В итоге заработал высочайшее недовольство… ну и в целом как-то так вышло, что Громовы из старого благородного семейства, с которым не грех породниться, превратились в…
— Психопатов?
— Как-как?
— В ненормальных.
— Точно… вот… ну пришлось ждать, пока всё обляжется. Потом опять в свет выходить… дед пытался списаться то с одними, то с другими, но видеть нас не желали. Ещё и в делах началось расстройство. Точнее оно давно было… как понимаешь, дом восстановить после случившегося, было недёшево. Семьям тех, кто погиб, виру и содержание. Поиск новых людей. Найм… в проклятое место особо никто не желал, а переехать… сам понимаешь.