— Но исполнители у него имеются. И возможности обширные. Убрать мою маму. Организовать покушение на меня. На Громовых. На тех же Моровских… помочь купцу… даже элементарно на почте кого-то подбить, чтобы письма перехватывал. И на телефонной станции.
— Воротынцевы? — предположил Тимоха.
— Не уверен. Я… не знаю.
— Хоть чего-то ты не знаешь, — проворчал дед. — А то прям умный, что спасу нет.
И вот пойми, это похвала или наоборот.
А может, просто намёк. Вон, взгляд какой превнимательный. И чуется, что спалился я с этими теориями крепко. Ладно, если вдруг, буду врать, что там, на той стороне, мне мозгов отсыпали, вроде как нематериальным вкладом в светлое будущее рода.
— Но кое в чём ты прав… — продолжил дед, глаз не отводя. — Если что и есть, то мимо такой оказии не пройдут.
А я вот начинаю думать, случайно ли этот самый архидиакон прибывает или тоже частью тайного плана. Нет, этак вовсе на почве конспирологии свихнуться недолго, но… раньше-то не приезжал. А теперь вдруг раз и собрался?
Но тогда… Синод тоже замешан?
Спокойно.
Этак я и батюшку-царя заподозрю в недобром. Так что будем потихоньку…
— И что делать станем? — задаю вопрос, который интересует больше прочих.
А дед, сцепивши руки на животе, окидывает нас взглядом, вздыхает и отвечает:
— Готовиться… там… скоро Варфоломей вернётся. Напишу ему, чтоб нанял кого, но тишком… а вы… учитесь.
[1] Рождественский пост
Глава 9
«Новый скандал в среде английской аристократии. Женится герцог Ноксбург, один из пэров Шотландии, 27 лет, на дочери нью-йоркского миллионера мисс Мари Вильсон Геле, или, как зовут ее обыкновенно, Май Геле. Невеста приходится родственницей двум миллиардерам Астору и Вандербильду; отец оставил ей приданное в 40 миллионов долларов».
Газета-Копейка
Подъем.
Тренировка.
Завтрак.
И учёба. Будто ничего-то и не было. Всё вокруг следует своему распорядку, разве что дед дважды выезжает в город, но возвращается один. И о поездках своих рассказывать не спешит. Он и вовсе занят, семейные обеды вон пропускать начал. А нам нельзя.
Но я эти обеды почти полюбил. Какая-никакая передышка.
После обеда — снова тренировка. Тени, которые пытаются догнать друг друга, а я — не утратит связь и чётко контролировать энергетический поток. Большего нельзя.
Структура ещё восстанавливается. А магический перегруз — это не шутки. И если физически тело мое находилось в более-менее нормальном состоянии, то вот энергетические каналы пострадали сильно.
Мне ещё повезло, что вовсе не выгорел.
И окружающим тоже повезло, как я понимаю. И не только я.
А значит, из всей магии мне остаётся лишь теория, медитации и игры с тенью, но такие, которые не вызывают напряжения.
— Как только ты научишься не только чётко видеть связь, но и ощущать потоки исходящей и входящей энергии, станет легче, — Тимоха любил устраиваться на полу в библиотеке. Он подсовывал под задницу бархатную подушку и прислонялся к стене. — Связь двухсторонняя. Смотри, твоя сила идёт к тени и даёт ей фактическую защиту от нашего мира. Она как бы делает тень частью этого мира.
Тени тоже устраивались.
Буча вытягивалась поперек прохода, разворачивая и длинный хвост свой, и шею. Моя же пряталась за спиной, делая вид, что вообще просто так сидит.
— Но в то же время она сама поглощает силу с той стороны и отдаёт тебе. Когда поток входящий более-менее равен исходящему, то и ты, и она чувствуете себя неплохо. Также ты можешь управлять потоками. К примеру, поделиться силой с ней, что увеличит её возможности…
— А я тогда?
— Ты, как она, поглощаешь силу своего мира. Это исконное свойство всех людей. И не только людей. Все живые и неживые существа, возникшие в этом мире, являются его частью. Соответственно, связаны с миром.
Я не особо любил учиться.
Раньше.
Теория так вообще доходила туго, но Тимоху слушал. И старался.
— Способность пропускать или накапливать внешнюю энергию у разных существ или веществ отличается. Именно поэтому одни камни годятся для нужд артефакторов, а другие — нет. С золотом они работать любят, серебро тоже принимают, а вот медь или бронза — уже не то. Рубины, топазы и иные благородные камни из первой дюжины — это одно, а вот нефрит и яшма — совсем иное. Опять же, на свойства влияют огранка, окрас, целостность. У крупных камней вовсе свой характер имеется. В этом, отчасти, и сложность, что, допустим, александрит в одной огранке усиливает потоки, а в другой, напротив, гасит. Розовый алмаз отлично накапливает, а прозрачный — идеально проводит и уравновешивает разные потоки, потому их используют в сложных артефактах с ядром из многих камней. В общем, нюансов много. С растениями тоже непросто. Свойства их во многом зависят от места, в котором они росли. Да и в целом условий. Важно не просто собрать, а вовремя. Ясно?
Киваем, причём и я, и Тени.
— В живых созданиях сила накапливается, и вот в людях — куда больше, чем в животных. Тут я… не особо скажу, почему. Одни уверяют, что это будто бы свойство души, другие — что разума, который и создаёт тонкое тело. Но как по мне всё сомнительно. Есть же весьма умные неодарённые и тупые, уж извини за прямоту, дарники.
— Возможно… это свойство, но оно как… ну… талант. Кто-то умеет играть на скрипке, а кто-то нет, — отвечаю.
— Может… отец… сколь знаю, он интересовался вопросами развития дара. В том числе.
Об отце Тимоха говорить не любит.
Даже там, в дедовом кабинете, мы не стали делиться мыслями. Я не рискнул. Он промолчал. А сейчас вот… два сопливых заговорщика.
— Он от рождения был не слишком силён. Дядька… тот сильнее. Гораздо. И год от года силы прибавлялось. Когда есть тень, то растёте вдвоём. Она и ты вот.
Тень поглядела на меня и кончиком хвоста дёрнула. Крылья приподнялись, готовые распахнуться. Летать у неё пока не выходило, зато планировать научилась, с ветки на ветку так вообще отлично получалось.
— Помню, он всё замерял что-то. И с дядькой много говорил. Потом заставлял меня упражнения какие-то делать. Глупые… я делал. А он цеплял на шею амулетик. Камешек такой…
И в памяти вдруг выскочила картинка.
— Белый, — выдал я. — Такой… с одной стороны гладкий-гладкий, а с другой — колючий.
Я помню этот камень Савкиной памятью. И это что-то да значит.
— Горячий, — подумав, согласился Тимоха. — На цепочке.
Витой.
Камень тяжёлый и цепочка врезается в кожу. Сперва её просто чувствуешь, но чем дальше, тем сильнее она давит. И звенья впиваются, будто врастают внутрь. Это больно.
— Тяжёлый…
— Значит, и ты?
— Плохо помню… я… после горячки вообще мало что помню. И про камень не помнил, пока ты не сказал.
И не белый он, скорее такой вот, молочный, полупрозрачный, а внутри — искорки.
— Просто подержи для начала, — камень ложится в руку, а цепочка обвивает её, словно змея. — И посмотри. Видишь огоньки? Вот за ними и следи. Считай. Считать-то тебя научили?
В голосе сквозит эхо недовольства. Кажется, отец раздражён. И Савка замирает. Его пугает этот человек, который вдруг появился в их с мамой тихом доме. От него нехорошо пахнет. И мама становится беспокойной.
Ещё они ругаются. И мама плачет.
А он приказывает Савке идти следом. И приводит в этот… подвал? Куда? Так, надо полегче, чтоб не разрушить хрупкое это воспоминание. Привёл и привёл. Расслабимся…
— Савка? — Тимоха качнулся навстречу.
— Пытаюсь вспомнить. Не мешай.
— Тень призови, пусть поделится. Иногда они видят больше, чем ты можешь. И лучше работают с тонкими структурами.
Зову, хотя не совсем понимаю, как она поможет. Но тень нависает надо мной, крылья её разворачиваются, заслоняя меня от Тимохи. А в выпуклых глазах отражаюсь я-нынешний.
Или…
Да, так и есть.
Теперь я вижу, реально вижу, но как бы… точно не на плазме. Скорее уж напоминает первые телевизоры, кинескоп которых сверху накрывали увеличительным стеклом. И фигурки нелепы, но ведь…
Так, а запомнить она запомнит, если что?
— Тени способны вытащить почти любое воспоминание из числа активных, — подсказывает Тимоха. — Правда… скажем так, особенности восприятия накладываются.
Ну да.
И отец в этом телевизоре чужих глаз похож скорее на ворона, чем на человека. Он несуразно длинен и тощ, а чёрные одеяния — то ли плащ, то ли ряса, усиливают сходство. Лицо и то выглядит серым.
И недовольным.
До крайности.
— Смотри, — снова звучит приказ.
И Савка подчиняется.
Я отвожу глаза от тени. Пересмотрю позже, а пока надо самому в себе разобраться. Значит… отца не было, а потом он появился. И принёс какую-то подвеску, которая ни хрена не простая, потому что я ощущаю, как она нагревается в руке. Медленно так. И от этого страшно.
Мама рассказывала, что есть такие артефакты, которые, если в руку взять, загорятся и руку спалят.
А в других — проклятья прячутся.
Но отец не стал бы.
Так, опять мысли и личности путаются. Ладно. Пусть. Позже разделю.
— Смотри.
Смотрю. Уже не Савка — я. От жара и страха в животе урчит. И сидеть неудобно. Табурет жёсткий, подушечку никто подложить не додумался.
А искорки.
Играют. Вспыхивают и гаснут. Вспыхивают… только камушек тяжелеет.
— Нет, — отец чем-то недоволен. — Так дело не пойдёт. Дай.
И вырывает. Резко. Так, что цепочка больно скользит по руке. Отец же, перехватив ладонь, одним движением вспарывает кожу. И острая боль пронизывает руку до локтя. Савка вскрикивает.
— Хватит ныть. Как баба…
Он бросает это и морщится, добавляя:
— Чего ещё ожидать от…
Правда, в последний момент сдержался. Но и так понятно.
Любовь?
Ага. Хрена с два. Он же возит камнем по Савкиной раскровавленной ладони, чтобы потом сунуть платок.
— Прижми.
И Савка прижимает. Теперь ему совсем-совсем страшно.
— Послушай, — отец, кажется, начинает понимать, что как-то иначе надо диалог выстраивать. Гений педагогики, хренов. — Это просто проба. Я хочу понять, можно ли разбудить в тебе кровь. Это неприятно, да, но нужно потерпеть. Если у тебя есть хоть крупицы дара, они откликнутся. И перед тобой откроются весьма интересные перспективы. Ясно?