Нет.
Я-то вижу, что Савке эта речь — белый шум. Но он кивает. На всякий случай. Потому что боится разозлить отца ещё сильнее.
— Нужно просто немного потерпеть, — он и себе руку прокалывает, но куда как аккуратней. — Постарайся.
Можно подумать, есть иные варианты.
И Савка снова кивает.
— Вот так…
Цепочка ложится на шею, а отец, оттянув ворот рубашки, пальцем пропихивает её глубже, к коже. Он же и пуговицы пытается расстегнуть. Когда же те не поддаются, просто дёргает и пуговицы летят на пол. Мама расстроится. Она всегда расстраивается, когда Савка одежду портит. Даже если он не специально.
— Смирно сиди, — отец обрывает попытку сползти с табурета и собрать пуговицы. — Попытайся нащупать внутри себя источник.
Какой?
Он бы объяснил ребёнку, чего искать.
А камень начинает разогреваться. И тяжелеть. Он, сперва лежавший где-то на груди, медленно съезжает, оставляя после себя горячий след. И повисает на цепочке, и шея клонится под тяжестью её.
Что за…
А потом воспоминание просто обрывается.
— Савка? — меня держат. И Тимоха явно нервничает. — Савка, ты…
— Что случилось?
— Ты сидел. С ней вот. А потом вдруг полыхнул силой и падать начал.
Тень крутится рядом, посвистывая и пощёлкивая. И перья её стоят дыбом. Буча тоже взволнована. Почему-то мне кажется, что эти двое вполне сносно болтают между собой. Буча вон и башкой кивает. Вот… точно обсуждают.
Или это уже паранойя?
— Вспомнил… кое-что.
Голова гудела. А внутри вот… вот дерьмо. Тонкое тело зияло свежими дырами.
— Погоди. Сидеть можешь? — Тимоха придерживал меня. — А лучше ложись… вот так…
— Тим? У вас всё в порядке? — Татьяна, конечно, не нашла момента лучше. — Я ощутила всплеск…
— Это Савка вспомнил кое-что. Вот теперь…
— Вот… вот я говорила, что нужно ограничители носить! Нет, ну где это…
Где это видано, где это слыхано… и прочее, прочее…
— Клади его на пол, давай… — Татьяна вытаскивает из-под платья камушек.
На цепочке.
Правда, не белый, а желтый, что капля солнечного света.
— Н-не надо…
— Это стабилизатор, — соизволил пояснить Тимоха. — Тебе бы такой на постоянной основе носить, хотя бы пару месяцев, но он восстановление замедлит.
Камень был тёплым.
Интересно.
— И да, у меня дар нестабильный! — Татьяна сказала это с вызовом. — До сих пор…
— Из-за белого камушка?
От нынешнего янтаря исходило тепло. Оно пробиралось внутрь и растекалось по телу приятной истомой. И прорехи, что расползались в тонком поле, перестали расползаться, даже затягиваться стали, этакой дрожащей полупрозрачной плёнкой.
Интересно.
Очень.
— Он… откуда? — Татьяна растерялась.
— Похоже, у нас больше общего, — ответил за меня Тимоха, — чем мы предполагали. Значит, и над тобой опыты ставил?
Не знаю, кому из нас адресовался вопрос, но я кивнул. И Татьяна кивнула.
И что сказать?
— Мне он сказал, что дар слабый, а потому нужно развивать дополнительно, — Тимоха на правах старшего заговорил первым. — Забирал в лабораторию. Раз в неделю. И надевал этот камушек. Сперва, правда, тот был небольшим, с ноготь мой. И отец прижимал его к коже, и камень приклеивался.
Очень интересно.
Вот чем больше про папеньку узнаю, тем больше возникает вопросов.
— От него было то жарко, то холодно. Потом только жарко. В какой-то момент камней стало два, затем с десяток мелких, которые он крепил на руки и ноги. Но потом, как я сейчас думаю, собрал в единую конструкцию. Тогда стало совсем тяжко. Он горячий. И потом сила… в общем, её прибавлялось, да…
Тимоха глянул виновато:
— Нестабильной, — добавил он так, будто тайну страшную открыл. — Потом… уже выровнялась. И всплесков с лет пятнадцати не было.
— А до того?
— Случались.
— И это…
— Семейный целитель знает.
А значит, где-то там, в карточке, и запись будет о всплесках и о том, что когда-то давно Тимоха был нестабилен. Вот и главное, врач этот мне ещё когда не понравился.
— А у меня дара не было, — произнесла Татьяна тихо. — Но отец пообещал, что исправит. И исправил. Только… у меня до сих пор случается… сбои. Правда, сейчас их Птаха гасит почти полностью. Возможно, что и стабилизатор скоро будет не нужен.
Исправил, значит.
Бесталанный папенька хотел получить сильно одарённых детей?
Осталось понять, не исправил ли он и Савку в том числе.
И главное, как?
Глава 10
Париж. В спектаклях видят много черных бархатных шляп, тисненых и гладких, с розовыми очень короткими перьями. Нынешним сезоном в моду возвращается блонд, а ещё ленты и позумент, каковой, однако, надобно использовать с большою оглядкой, ибо излишнее его количество в наряде будет свидетельствовать скорее о дурном вкусе владелицы…
Дамский журнал
Тимоха приложил палец к губам и покачал головой.
Понятно.
Тему это обсуждать стоит не здесь и не сейчас. Татьяна чуть нахмурилась, но спорить не стала.
— Жарко здесь, — сказала она капризным тоном. — И надоело до жути. День за днём то же самое. Возись с ними… прогуляемся? Кстати, где второй бездельник?
Это она про Метельку?
— Еремей его забрал, — я отлипаю от пола и возвращаю камешек. — Спасибо. Уже лучшее… и… просто, спасибо.
— Пожалуйста, — она нервно пожимает плечами и камешек забирает, чтобы закинуть цепочку на шею. — Так что, меня будут сопровождать? Кстати, ты был прав. Я подумала и поняла, что со стороны Весновского было довольно низко отправлять мне то письмо. Нет, конечно, подарки я верну… но вот теперь думаю, стоит ли возвращать ношеные перчатки? Я с ними, конечно, обращалась очень бережно, однако…
Голос у сестрицы звонкий.
— Возвращай, — отвечает Тимоха и, подав руку, рывком поднимает на ноги. — Всё — так всё… носовые платки не забудь.
— Носовые это я ему отправляла. С вышивкой. Но, пожалуй, требовать не стану.
— Ты весьма великодушна…
Таньяна задирает голову и фыркает. И кажется, улыбается, вот только сколько правды в этой улыбке. А в коридоре я натыкаюсь на горничную, одну из трёх, что скользят по дому невидимыми тенями. Немолодые, не слишком красивые и старающиеся не попадаться на глаза лишний раз. Эта вот замерла, а потом, присев, поинтересовалась:
— Эмма Матвеевна велела спросить, будем ли завтра серебро чистить…
— Завтра? — Танечка сделала вид, будто задумалась. — Нет, пожалуй, не стоит пока. Гостей мы не ждём, а тут скоро и пост начнётся. Уже перед Рождеством почистим.
И женщина, опять присев, ушла.
А я не удержался, посмотрел вслед. Отправить бы за нею тень.
Нет, сейчас не след. Рваные дыры затягивались, но чуялось, что любое мало-мальски серьёзное напряжение сорвёт эту, созданную янтарным камнем, плёнку. Ничего-то серьёзного нет, к вечеру и следа-то не останется, но это к вечеру.
— Я дедушке и сказала, что, если Весновские столь мелочны, то пускай, а нам не след уподобляться, — голос Татьяны заполнил узкий коридор. Тёмный.
Безлюдный.
На первый взгляд.
А ведь то, что мы с Тимохой занимаемся, все знают. И эта вот женщина… да. Могла и случайно тут оказаться. А могла и не случайно.
— … и мне кажется, что моё появление на рождественском балу губернатора будет вполне себе уместно. Как и твоё, Тимофей. Савелий ещё пока молод, хотя вот графиня Контанская организует очень милые детские балы. И это отличная возможность представить тебя свету, хотя, конечно, ты категорически не готов… нужно будет поискать учителя по танцам.
Если кто-то слушал, то он явно проникся заботами.
Я вот проникся, пытаясь представить, куда в моё расписание ещё и танцы впихнуть.
— Манеры опять же… я бы сказала, что они отвратительны, но правда в том, что их просто-напросто нет!
— Ты преувеличиваешь.
— Я? А ты видел, что он сделал? За завтраком? Он ложку облизывал!
Ну… было дело.
А что, завтрак вкусный, но маленький, а я маленький, но голодный. И до обеда ещё тьма времени, а на ложке еда оставалась. Как было не воспользоваться случаем?
— Чудо, что ещё крошки со скатерти было собирать не стал…
Была мысль. Но отказался, сообразил, что это как-то слегка чересчур. А вот с ложкой да, с ложкой прокололся. Я вот даже задумался над тем, облизывал ли я ложки там, в прошлом мире, потому как вроде и случалось бывать и на вечерах званых, и на банкетах всяких, но вот хоть убей… ладно, если и облизывал, то желающих указать мне на неправильность сего действа не находилось.
— … и вообще не удивлюсь, если он в носовой платок сморкаться станет!
А что с ним ещё делать-то⁈
Я хотел спросить, но поймал предостерегающий взгляд Тимохи. Ясно. Точнее не совсем ясно, что там не так с платками, но лучше помолчать.
Так мы и молчали сперва до пруда, а потом до знакомой уже колючей стены, которая этими самыми колючками приветливо помахала.
— Ты его и сюда таскал? — возмутилась Татьяна, но как-то без былого вдохновения. — Ох… я уже и забыла, как тут. Тимоха, ты вперёд иди, и ты тоже… а я вот… может… просто постою. Прогуляюсь.
— Чулки порвать боится, — Тимоха фыркнул. — Тань, а помнишь, раньше ты прям напролом лезла…
— Когда это было.
— Было.
Она закатила глаза.
— Ладно… но если что, платье будешь штопать ты!
— Сама ж не доверишь, — Тимофей действительно коснулся лозы и та услужливо скаталась клубком, освобождая путь.
— Дамы вперед, — сказал я Татьяне. И та не стала спорить. Она вовсе молчала до самого убежища, а в нём вдруг втянула воздух резко и со свистом, как бывает, когда долго-долго сдерживаешься перед вдохом.
— Иногда мне кажется, что они правы… и дед действительно сходит с ума. И ты тоже… и я с вами… что эта подозрительность ненормальна, — Татьяна прошлась вдоль стены. А убежище, как мне кажется, стало чуть больше. Нет. Глубже. Точно. Вон, ступенька прибавилась.
Или всё-таки кажется?