— А ты?
— Никита погиб.
И молчание.
Такое вязкое, которое на миг убивает всю радость и веселость. И мне становится страшно, потому что точно так же может погибнуть и Метелька. Только раньше я об этом как-то не задумывался. А теперь вот представил и от одной мысли стало не по себе.
— Давно, — заговаривает Тимоха. — Мы… толком сродниться не успели. Как понимаю, мне готовили другого… только и его не стало. Тогда.
Он говорит тише.
Отрывисто так.
— Обряд до нашего отъезда провести не успели. Так, просто дружили… я и Пашка. Мне ещё врали, что он уехал. Далеко. Я верил. Думал, письма писать буду. Потом, когда Варфоломей начал учить меня по-настоящему, он Никиту подобрал.
— Извини, я…
— Ничего. Это порой бывает… молодые были. Денег, как я говорил, не хватало. Вот и старались подзаработать, как умели.
А основной способ заработка у охотников один. И отнюдь не безопасный.
— Мы тогда знакомой тропой пошли. Собирались, правда, заглянуть дальше обычного, но не сказать, чтоб совсем уж. Артель оставили. Так, разведка… туда и обратно. А получилось… мы уже возвращались, когда эта тварь вылезла. Здоровая была. Теперь бы я справился. И тогда выбрались, только Никитку крепко задело. Он и впал в беспамятство. Две недели на краю и… всё.
Тимоха остановился, упёршись рукой в стену.
— Это и вправду был несчастный случай.
Ага. Только как-то очень уж много с Громовыми несчастных случаев приключается.
— Варфоломей тогда очень переживал. Никитка — его племянник. А я себя виноватым чувствовал. Хотя и меня задело, но вот… я живой. И оправился довольно быстро.
Никитка же нет.
— И он как воспринял? Варфоломей?
— Обычно, — Тимофей поглядел устало. — Это случается. И люди знаю. Те, кому надо. Варфоломей мне тогда предлагал ещё кого подыскать, но я вот… не хочу больше. Я лучше один. Теперь и вовсе привык.
Киваю.
И думаю обо всём и сразу, только ни хрена оно не получается.
— Ты иди, — Тимофей махнул в коридор. — Лучше вон Еремея своего помучай вопросами. Мне, кажется, полежать не помешает.
— Помочь?
— Не всё так плохо.
Ага.
Не так. Иначе. И хуже, чем он думает. А Еремея я помучаю.
Еремей обнаружился в гимнастическом зале, где он с видом ленивым, даже слегка отрешённым, гонял Метельку. Ну и мне обрадовался, как родному:
— Явился? — поинтересовался этак, с ленцой. И сигаретку размял.
— Явился.
— Тогда вперёд. Что стал, как столб на распутье?
— Еремей… а… может, на улицу сходим? Погода хорошая…
Метелька поглядел на меня, как на дурака. Ну да, чуть ветерок сегодня и прохладный, но вот… не могу я в доме говорить.
— Сходим, — пообещал Еремей. — И вправду стоит. Постреляем вон. А то как-то оно однобоко выходит. А пока — вперёд, кому сказано?
И улыбнулся.
Вот… не было в его улыбке и капли дружелюбности, только там, под сердцем, отпустило. И я ленивой пока рысью двинулся вдоль стены, ровно для того, чтобы заработать мотивирующую затрещину и приказ:
— Шевели ногами, Савушка…
Люблю я их.
Нежно.
Глава 12
Стихийный прорыв на Петровецкой фабрике унес жизни десятка человек. Начато расследование, однако уже известно, что вину за случившееся власти и полиция собираются возложить на самих работников, воспользовавшись как предлогом дурным поведением оных и недостаточной благочинностью. Если это произойдёт, то фабрикант Невзоров не только откажет в выплате пособий семьям погибших, но также будет иметь право возложить на рабочих штрафы и расходы на восстановление работы фабрики.
Народоволец
Стрельбище при усадьбе имелось. Как конюшни, амбары, овины и прочие, весьма нужные в хозяйстве, строения. Находилось оно в стороне, в глубине разросшегося сада, отделённое от дома длинною узкой казармой. И водить меня сюда водили.
Раньше.
В рамках общеобразовательной экскурсии и показа, чего тут, собственно, имеется.
А теперь Еремей двинулся к воротам:
— Люди отдыхают, — сказал он так, будто и вправду его заботил чужой отдых, — а тут мы пальбу устроим. Нехорошо. А там я лесок заприметил. Удобненький. Чего смотрите? Вперед, говорю, и бегом. Навстречу знаниям.
Лесок начинался где-то там, за широкой полосой то ли поля, то ли луга. Она обходила поместье по кругу и поддерживалась в таком вот, чистом и хорошо простреливаемом состоянии. Сам лесок был реденьким, уже пооблетевшим по осеннему времени, но для наших задач вполне годным.
Я выпустил Тень, которая круг завернула и, убедившись, что за нами не следят, вернулась.
Стрелять мы тоже стреляли.
Сперва из махоньких револьверов, которые Еремей велел при себе оставить, чтоб осваиваться, и ни я, ни Метелька не возражали. Ещё в сумке нашлась пара кольтов вида уродливого и массивного, ну а обрез Еремей прихватил так, для демонстрации.
— Варфоломей? — вопрос он не позволил озвучить до конца. — Пока не знаком, но слышал много. Его тут крепко уважают. Метелька, ты не меня слушай, а чисти давай. И ты тоже… оружие — оно заботу любит.
— Уважают?
— Сильный. И толковый, что куда важнее. Тут гвардии, если так-то, третья часть от старой. И то набирали молодняком. А он вон сумел и вырастить, и выучить.
И авторитет заработать.
А отсюда вопрос, кому эта гвардия реально подчинится: деду, Тимохе или Варфоломею? И не выйдет ли, что…
— Поставлено тут всё грамотно. Так, что недостаток почти и не заметен, если жить миром, — Еремей шлёпнул Метельку по руке. — Вот ты думай, чего творишь! Разобрал. Почистил. И собрал!
— А почему он больше людей не наймёт?
Мир — это как-то не про Громовых.
— Содержать их на что? Это ж и людям платить надо. И кормить их. И одевать. Оружие справлять. Работу находить, чтоб какая дурь в голове не завелась. Больше — это не всегда лучше.
— Кухарка его хвалила, — Метелька ничуть не обиделся. — Я слышал, что радовалась, что скоро вернётся. Мол, тогда в доме веселей станет.
Ну да.
Он ведь жизнерадостный…
— Что не так? — Еремей спросил прямо.
— Не знаю, — я передёрнул плечами. — Честно. Но… странное такое. Сам понять не могу. Мне ему и улыбаться тянет, и отступить подальше, как…
Руки разбирали огромный кольт несколько устаревшей модели. И прикосновение к холодному железу успокаивало.
— Как будто он опасен. И так-то… не верю я ему, — я сформулировал то, что чувствую. — Доказать, что он виноват хоть в чём-то не могу… и вряд ли… но не верю и всё тут.
Переубеждать меня Еремей не стал. Присел на пенёк и задумался.
— Ближник предать не способен, — сказал он. — Это… смерть. И не просто смерть. Тут душу наизнанку вывернет… вон, Метелька, подумай, чтоб его предать.
— Не хочу, — буркнул Метелька, пытаясь из кучи деталей собрать револьвер. — Меня от подумать о подумать уже выворачивает.
— Вот…
— Всё равно, — я упрямо мотнул головой. — Не так что-то. Неладно… просто не так.
— Револьверы маленькие с собой возьмёте. Будут спрашивать, покажете. Можете и сами похвастать, чтоб видно было, чего да как, — Еремей опять сигарету вытащил. Вот лёгкие только-только заросли, а он туда же, дымить. — А то, что в сумке…
И сумка, что характерно, нашлась.
Просторная такая.
Крепкая.
В куче листьев пряталась. И значит, полянку эту Еремей загодя приметил.
— Отнесёшь в свою схованку.
— Денег ещё надо бы, — Метелька-таки справился, что привело его в замечательное расположение духа. — Если уходить будем, то пригодятся.
А я мысленно застонал.
Ну да. Вот о деньгах стоило бы подумать в первую очередь.
— Есть, — Еремей отобрал у Метельки револьвер, но, оглядев, проверив, кивнул и отдал. Стало быть, всё верно. — Мне князь за твоё спасение выписал. Да и Анчутков тоже. На первое время хватит.
Уточнять сумму я не стал.
— Сам не заикайся даже, — предупредил Еремей.
— Не буду.
— Ну… стало быть, давайте-ка к дому. Не хватало на ужин опоздать.
Варфоломей.
Чем больше я за ним наблюдал, тем меньше он мне нравился.
Он был… правильным?
Сильным.
Надёжным.
Своим в доску. Он ненавязчиво опекал Татьяну. И вытащил Тимоху в гимнастический зал, заставив двигаться, медленно, спокойно, явно контролируя каждое его движение. И с шуточками всё, но необидными. Он гонял гвардейцев, а те радовались, почти как дети.
Он и с Еремеем нашёл общий язык. Стояли. Болтали о чём-то, как два приятеля.
Только…
Так не бывает. Нет, случаются в жизни позитивные люди, но…
— Болит? — Варфоломей возник за спиной. — Позволь. Неудачное падение?
Это да. Грохнулся я от души, хотя и сам виноват, зазевался, высматривая, что там Варфоломей делает с гвардией. И главное, ничего этакого подозрительного не высмотрел, а Еремей приложил изрядно.
Чую, даже сильнее, чем мог бы.
— Бывает, — Варфоломей положил ладонь на плечо. — Расслабься…
Еремей, объяснявший Метельке, как тот был не прав, обернулся. И отвернулся. Вот… как понимать?
— Тень твою видел. Изрядная…
Пальцы Варфоломея ощупывали плечо. Ничего-то страшного с ним не случилось, так, может, лёгкое растяжение, но от пальцев исходило знакомое покалывание.
— Артефакт? — я попытался вывернуть шею.
— Ага. Целительский, — он растопырил ладонь, продемонстрировав исписанный знаками кругляш. От него отходили веревочки, которые обхватывали пальцы. Удобно. — Стандартный. Мелкие травмы при тренировках неизбежны. И порой полезны. Тело… оно не разумно. Оно запоминает лучше не слова, а боль, как бы печально это ни было. И в следующий раз само сделает всё, чтобы этой боли избежать.
Голос у него спокойный, уверенный.
Обволакивающий.
Я поймал себя на мысли, что этот голос хочется слушать. И позволил себе слушать. А заодно расслабился.
— … так что без этой мелочи не обойтись, — Варфоломей убрал руку.
— Это отец делал?
И глазами хлопнуть.