Игла опять вошла в макушку, заставив дёрнуться.
Так.
Это неспроста. Это, мать вашу, намёк… на что?
— К Еремею, — я дёргаю головой. В ушах шумит, и сквозь этот шум словно бы шёпот слышится. Однако стоило прислушаться, и он растворился.
Да и шум утих.
Только чувство неспокойствия стало сильнее. Я вдруг понял, что не могу больше оставаться в комнате.
А где могу?
Куда мне надо? И стоило задать этот вопрос, как я чётко и ясно осознал ответ: вниз.
В подвал.
Не просто в подвал, а в тот самый, с ледяным полом.
Нет, я там бывал, потом, после. Сам попросился, а дед не счёл нужным отказывать. Подвал… ну как подвал. Каменная лестница с неровными ступенями, как и положено очень древней лестнице. Гранит слева. Гранит справа. Ощущение, что стены сдвинутся и раздавят тебя, как комара.
Темнота.
Здесь не работало электричества. Мне позволили взять фонарик ровным счётом для того, чтобы убедиться: гаснет. Беспричинно и в целом.
Огонь — другое дело. И потому наверху прямо в стене вырублена ниша, слегка кривоватая, но вмещающая и свечи, и масляные лампы.
Одну я и взял.
Стоило поставить ногу на ступеньку, и чувство, что я всё делаю, как надо, окрепло. Только побыстрее бы. Нет, я б и рад, но ступеньки высокие, лестница крутая, перила дизайном не предусмотрены, а в руках моих лампа, которая тоже ни фига не лёгкая, не говоря уже об удобстве.
Поэтому спускаюсь быстро, но осторожно.
Благо, нора эта не так и глубока, особенно когда вниз идёшь. Наверх ощущения совсем другие. Но вот и дверь. Замка нет. И на моё удивление дед когда-то лишь плечами пожал: мол, а смысл?
И вправду, какой смысл соваться туда, где начинается граница Её владений.
То-то же.
Дверь из чёрного будто опаленного дерева. Ручки нет. Петли словно изморозью подёрнуты. И менять их, знаю, приходится каждые пару лет. Не выдерживает металл. А дерево ничего, привыкло. Живое вообще куда крепче мёртвого.
Дверь отворяется сразу, будто там, на той стороне, меня ждут.
Или не меня?
Боль впивается в виски.
— Да иду я! — ору, чтоб как-то унять её. — Уже пришёл…
Раньше здесь было… своеобразненько.
Пусто.
И плита белого то ли камня, то ли не совсем. Когда я думал про глыбину льда, я не понимал, насколько прав. Глыбиной она и смотрелась. Такой вот… мутной, сизоватой глыбиной, которую кто-то припер то ли из глубин Антарктики, то ли с вершин горных, главное, что не просто припёр, но кое-как, явно наспех, обтесал топором, а потом вплавил в камень. И хитро. Вон, границы между этим вот нетающим льдом и камнем не осталось.
Впрочем, тогда, в прошлый мой визит, она была сизою. В грязной этой серости терялись руны и линии, складывавшиеся узором. А вот теперь они наливались светом. Нервно. Неровно. Словно через силу. Бледно-зеленые всполохи рождались там, в глубине камня, устремлялись к его поверхности и разбивались о неё, питая зыбким светом руны. Те загорались, чтобы гаснуть, но медленно.
Очень медленно.
Что за…
— Что за… — я оставил лампу на пороге. Здесь, внутри, было довольно холодно. Небольшую комнату — могли бы чего и посолидней воздвигнуть, а то не ритуальный зал, а кладовка какая-то — наполнял этот неровный мерцающий свет.
И нехорошее ощущение близкой беды.
Так. Спокойно… надо кого-то звать… или поздно? Тень… дотянусь, благо, сейчас поводок её удлинился. И энергии здесь хватает. Вон, едва ли не клубится, завиваясь.
Черпаю.
Опасно?
Мои каналы так и не восстановились. Но, чую, тут без вариантов. А потому… энергию перенаправляю Тени.
Имя бы придумать.
Не сейчас.
Надо собраться. Деду пусть скажет. Или Дымке его. А та уже пусть деду. Я же… что-нибудь соображу. Правда, хрен его знает, чего тут сообразить можно. Где та тряпка, которой затыкают нарисовывающуюся пробоину из иного мира?
А искр становится больше.
Зеленое марево расползается, оживляя символы. И вот уже дорожки этого недосвета расчерчивают ледяную глыбу.
Твою же ж…
Я вижу и её. И клинок, который, как и положено древнему и очень ценному артефакту, лежит в самом центре круга.
Чтоб вас всех…
Почему-то кажется, что как только свет доберётся до этого центра, тряпка уже не поможет. И значит… значит…
Что я могу сделать?
Правильно.
Кто-то вечно в дерьмо вляпывается, а кто-то — в подвиги. И мысленно матюкнувшись, я ступил на белесый, подтопленный силой лёд. А с той стороны раздался сухой предупреждающий треск.
Ходить по льду опасно, Громов.
Глава 16
Иные обиды, нанесенные человеку благородного происхождения, ложатся на честь его чёрным пятном, смыть которое можно лишь кровью. А потому сама мысль о запрете дуэлей, низведения благородного искусства поединка до обыкновенного судебного разбирательства, кажется мне кощунственной.
Из речи некоего Н. перед офицерским собранием
Камень проседает под моим весом. А ведь вес у меня сейчас птичий. Что это значит? Ничего хорошего. Идти недалече, но вот эти зеленые нити силы кажутся трещинами. Ступать боязно, но надо.
Ещё шаг.
И не спешить. Не бежать, как бы ни хотелось. И никаких резких движений.
Если оно треснет, то куда я провалюсь? В каменные глубины? Дед ни о чём таком не упоминал. Наоборот, сказал, что этот камень уцелеет, даже если всё имение разнести на куски. А он вот.
Снова шаг.
Сердце колотится. В ушах шумит уже не от шёпота, а от крови. Адреналинчик, чтоб вас… знакомое чувство. Голова того и гляди отключится, а допускать этого нельзя.
И шаг.
Идти всего ничего. Я уже вижу нож, кривой, несуразный. С виду вовсе уродливый. Он был этаким чёрным пятном на бело-зеленом покрывале. А лёд под ногами хрустит. Из трещин же наружу просачивается вода. Правда, какая-то она тёмная, тяжёлая и не спешит растекаться, скорее уж собирается наверху ртутными кругляшами.
Дурацкое вспомнилось.
Железные ломы в ртути не тонут. Значит, и меня выдержать должна.
В теории.
В практике носок пробивает тонкую корку и чёртовы шарики выкатываются, чтобы облепить ботинки. А я понимаю, что следующий шаг — это уже всё.
Так… не дотянусь.
Стоя.
А лёжа?
Я сдираю куртку, которую швыряю на камень. И медленно опускаюсь на неё. Нельзя идти? Будем ползти. Вес станет распределяться иначе, и глядишь, смогу… тут лёд тонкий, чуть прогибается, скрипит недовольно, но держит. От шариков пахнет лилиями и ещё болотною водой. Вот ощущение ровным счётом такое, будто я над трясиной, которую сверху чуть льдом прихватило. Ползу и, вытянув руку, хватаю клинок. И выдыхаю.
На мгновенье. Потому что понятнее не становится. Шарики уже расползаются по поверхности льда, а холод от него пробирает до костей.
Думай, Громов.
Думай!
Обернуться. Так, в ту сторону нельзя. Там, где я шёл, следы провалились, и на месте их образовались блестящие чёрные озерца воды. Трогать её руками и тем паче погружаться не тянет совершенно. Значит, поползём в другую сторону. Извиваясь, как змея, стараясь не вслушиваться в хруст.
И с надеждой, что сумею.
У меня даже почти получилось.
Я сунул клинок в зубы, стиснув твёрдую рукоять. Древние артефакты… нет бы… сокровищницу… сто запоров и сейфовая дверь… лабиринт, мать его, со смертельными ловушками.
А они в подвал.
Чтоб…
Замка приличного и то зажали.
Лёд перестал трещать. Он раскачивался подо мной, этакий гигантский водяной матрац. И я на нём барахтаюсь. Вода тут же, лужами и лужицами, она пробирается сквозь одежду, растекаясь по коже липким ледяным маслом. И холод подгоняет. А ещё кажется, что центр этой ледышки стал прогибаться.
Это ж не нормально…
Ненормально.
А если… если в этом и фишка? Что они научились делать не просто прорывы, а использовать для открытия их такие вот… как его назвать? Алтари? Печати? Проще ведь старую дверь отпереть, тем паче, что ею время от времени пользуются, нежели новую в скале рубить.
Вот они и…
Рука коснулась камня. Нормального такого гранита, почти родного даже.
Так… встаём. И тень. Где тень? Дед? Тимоха? Хоть кто-нибудь?
Я выплюнул клинок, кое-как обтёр о штаны. Извини, если заслюнявил. Рефлекс. Теперь надо куда-то… куда? Штаны без карманов. Да и не влезет. А вот если за пояс заткнуть. Идейка не самая здравая, но руки мне нужны свободными. Глядишь, и не убьюсь.
До выхода добрался, так, по краюшку. Лампу взял многострадальную, от которой уже толку немного, потому как зелень вон сияет потусторонним светом.
Теперь отдышаться, подняться и найти кого, кто объяснит…
Додумать мне не позволили.
Протяжно заныли петли, а следом раздался грохот.
— Чтоб…
Это не был голос деда.
Или Тимохи.
Гости, значит.
А я тут. Встречаю. Хлеба и соли не захватил, но… есть лампа.
— Не спеши, — этот голос незнаком, но я заранее ненавижу того, кому он принадлежит. Его не должно быть здесь. Просто не должно. — И фонарь убери, от него не будет толку.
Я прижимаюсь к стене.
А заодно вытаскиваю револьвер, к ноге прикрученный. Правда, ровно затем, чтобы зашипеть от злости: треклятая вода не только в ботинки затекла. Но если мне от неё лишь мокро, холодно и гадостно, будто в грязи извалялся, то револьвер покрылся грязною коростой. Ржавчина, что ли? Что похуже? Главное, что стрелять из него я не рискну. Этак себе мозги вынести можно, на радость противнику.
— Лампу тащи.
Кто бы это ни был, он распоряжался спокойно.
А значит…
Дед?
Варфоломей? Танька и Тимоха? И Метелька. Гвардия? Еремей? Этот липкий страх был совершенно новым для меня чувством. И на долю мгновенья он парализовал всё тело, потому что разум понял: будь хоть кто-то жив, чужакам не позволили бы…
— Да уберите вы эту дверь, наконец… вот что за люди, — в голосе звучит откровенное недовольство. — Кругом один бардак…
Петли, стало быть, не выдержали. С ними порой случается, как Тимоха рассказывал. Выходит, дверь осела. Им не войти. Мне не выйти. Мне в принципе деваться некуда. Запасных ходов система не предусмотрела. Интересно, сколько там людей.