л не хватит, поэтому просто ковыляю, прижимая её к груди, и бью в стекло. А то дрожит, но держится. Чтоб его. Заговорённое? Нет, Варфоломей предупредил бы. Или не подумал? Не важно. Если и заговорённое, то стучаться можно хоть головой. Второй удар получается чуть мощнее. И камень с шипением впечатывается в стекло, по которому стремительно расползаются мелкие трещинки. Значит, сияние и на эту магию действует не самым лучшим образом. Ещё удар. И ещё. Окно дрожит, но не рассыпается, а потому, когда я, стиснув зубы, бахнул снова, и стекло подалось, то и камень вывалился из рук. Наружу. И я сам едва не вывалился в круглый пролом. В лицо пахнуло свежим ветром, туманом и лилиями. Дерьмо.
Ничего хорошего этот запах не предвещает. Значит, надо поспешить.
Я дышу. Секунду или две просто дышу. А потом, стащив грязную рубашку, раздираю её. Обматываю тряпками руки. И уже так давлю на стекло, ставшее почему-то мягким. Оно не осыпалось от трещин, но плавилось, тянулось этакими нитями. И те, раскалённые, прилипали к ладоням. От жара тряпки защищали слабо и я взвыл. Чёрт бы вас всех… Больно.
Давай, Громов.
Раз-два.
Продышался и к столу. Так, Тимоху я не сдвину. Значит, начнём с Таньки. Она лежала, вытянув руки, которые даже сейчас продолжали сжимать шкатулку. Кожа у неё не просто покраснела. Ладони покрывала корка из лопнувших пузырей, сукровицы и жжёных лоскутьев.
Ничего.
Разберемся. Здешние врачи, они вылечат. Обязательно. Кажется, я говорил это вслух. А пока подсунул руку под грудь. Дёрнул. Давай, Танечка. Открой глазки. Помоги мне.
— Савка? — в окне показалась взъерошенная голова. — Савка, что тут творится?
Метелька⁈
Я выдохнул с немалым облегчением и таки сумел сдёрнуть Таньку с места. Её голова качнулась и запрокинулась, но, вроде, сестрица дышит. А раз дышит, значит, живая.
Так. Потом.
Всё потом.
— Савка, чего тут. Там бахнуло, и все попадали! И потом жёлтое такое облаком поползло. А из машины мужик вышел. И с огнём. Наш в него бахнул, и всё. Кабздец. Нашему. И ещё двоим, которые сунулись. А я спрятался. А этот в дом! Я тоже хотел, но забоялся. И ещё…
— Еремей где?
— Не знаю! — в голосе Метельки послышались хнычущие ноты. — Савка, чего делать? Делать чего?
— Помогай! — рявкнул я. — Свет чуешь?
— Да так. Вижу. Чуять не особо. Будто свербит чего-то. Терпимо.
— Тогда лезь.
Вдвоём будет легче, чем одному.
— Только на окно кинь чего.
Плавленое стекло, думаю, плавленым и останется. Метелька стянул куртку и набросил на подоконник. Взобрался он с лёгкостью. И под вторую Танькину руку поднырнул.
— Ох ты ж…
— Молчать. Времени нет. Вниз надо. Там очнётся. Но лучше бы, чтоб нет.
Потому что ожоги — это больно. И страшно. Амулеты же искать — где их искать? Хотя там, у покойников снаружи, должны быть. И тянет расспросить Метельку поподробнее.
Но потом.
Татьяну мы просто выпихнули в проём. Надеюсь, шею себе не свернет.
— Дед, — я повернулся к столу, позволив перед этим сделать пару глотков воздуха. После здешнего жара тот показался ледяным. — Сейчас его. Потом Т-тимоху.
А там, если получится, и новоявленного братца, который, как и прочие, лежал себе смирнёхонько.
— Рассказывай, — я пытался поднять деда, но он был куда тяжелее Таньки. Может, всё-таки закрыть крышку и позвать Варфоломея?
А тварь?
Если тварь очухается раньше времени, то с нею точно не сладим.
Нет. Сами.
— Так… рассказывать-то чего?
— Всего! Метелька, не беси меня.
— Не бешу, — буркнул он. — Погодь. На пол положим и там потащить… и сейчас.
Он метнулся к окнам и рывком сдёрнул гардину. Точнее попробовал, но ткань затрещала и повисла. Хотя мысль понятная. Так, вдвоём содрали, кинули на пол и на неё, рваную, уже столкнули деда. К окну дотянем, а там только перевалить.
— Я во двор пошёл. Смотреть за этими вот. Ну и наши там-то. Варфоломей сказал, значит, чтоб глаз не спускали. Они и не… но они смирно сидели. Так, кто-то покурить вылез и всё. Я дальше, чтоб никто не заприметил.
Тянуть на гардине было проще, чем руками. А вот поднимали деда в четыре руки. И без Метельки я бы точно не справился.
— Еремей?
— Сказал, что всё больно благостно и это ему не нравится. Велел мне близко не соваться, и если чего — тикать да прятаться. Я и не совался. А потом этот, который секретарь, из дому вышел и сказал, что вроде как договор будут подписывать. О свадьбе. И замирении. И ещё чего-то там. А потому всем велено в дом идти. Те-то зашумели, обрадовались. Небось, думали, что так стол накроют. Когда важный договор, то всех угощают. Принято.
Чего-то я такого не припомню. Или договор о моей помолвке был не настолько важен.
— Еремей свистнул, чтоб наши отходили. Они, как я понял, с Варфоломеем поделились. Тот в доме приглядывал и половина гвардии там. А Еремей во дворе вот.
Живой?
Нет?
— И куда он?
— Так… этот сказал, что сейчас ещё машины подъедут, значит. И Еремей взял с собой пятерых. Встречать отправился.
— А ты?
— А я в сад пошёл. Ну, раньше ещё, когда только-только. Ну, там если знаючи, то можно дом обойти…
Я обматываю куском той же гардины руку и пытаюсь расширить дыру в окне. Потом мы вдвоём подхватываем деда и переваливаем тело через подоконник. Он мешком ухает вниз.
— А потом?
Тимоха остался. Чтоб…
— Не потянем, — жалобно говорит Метелька.
— Надо… так что потом?
— Ну… так-то… я издалёк видел. Близко ж не подлезешь. Машина, которая такая, с длинной харей…
Та, в которой Михаил прибыл?
— У ней дверь распахнулась и вылез такой, ну… такой мордатый. И в белом костюме. А огляделся так, рученькой махнул. И из другой машины дым повалил. Густой-густой. Жёлтый весь. И прям весь двор заволокло сразу.
Живой Еремей?
Или…
Тимоха сидел, упираясь в стол ладонями, точно собирался встать, но сил не хватило.
— Я на дереве сидел. У нас в деревне был мужик один, — Метелька помахал перед глазами моего братца. — Так вот, он на фабрике горел. Ну, не сам, а когда фабрика, значит… вот… многие тогда погорели, а он живым остался. И сказал, что надо глядеть, какой дым. Если по земле стелется, то тяжёлый… пихаем в одну сторону.
Пихнули. К счастью, стоило телу сменить позу, и оно само обвалилось на гардину. Я не удержался, прижал пальцы к шее Тимофея, пытаясь нащупать пульс. Вроде был. И от этого даже сил прибавилось.
— На счёт три… — предложил Метелька.
— Не выёживайся. Некогда считать. Давай… так что с дымом.
— Ну, просто. Когда дым тяжёлый и по земле, надобно повыше карастаться. А когда лёгкий и поверху идёт, то наоборот, к земле прижаться. Ух, тяжеленный какой… мы с мамкою одного разу телегу толкали, когда колесо обвалилось. Так и она легче была…
Но дотянули.
— А этот дым каким был?
— Этот? Тяжелым. Яркий такой. От прям как желток у яйца. Нарядный. И вот… сперва выкатился, а потом завис. Главное, ветер-то дует… я скоренько до самой вершины вспёрся, чтоб от него, значит. Молиться даже стал… ну а смотрю, он висит-висит. Ветер дует, а этот никак… этот же в костюмчике глядит и курит себе. Прям не боится совсем. А как наши, которых не задело, стрелять стали, так он просто пальцами щёлк и всё. И вспыхнули, прям на месте!
Сволочь.
Но ничего. На том свете ему воздастся. Прям даже на сердце легче стало от этой мысли.
— А там из машины ещё мужик вышел, значит. У него на морде было ну… как будто миску прикрутил. Я сразу сообразил, что это артефакта от дыму, стало быть. Вот… он что-то там этому белому…
Значит, моя теория с газами не так и неверна.
— Так в дом и пошли. Вдвоём… и из дому опять этот секретарь, который, значит. Тихо стало. А я сидел-сидел. И никогошеньки… ничегошеньки… Ну а как дым истаял, то и слез, пошёл искать кого… а перед домом все мертвяки. И ихние, и нашие.
От волнения Метелька сбился.
— Все мертвые?
— Ага… которые туточки. Никого не осталось.
Но ведь не вся гвардия при доме. А патрули? Куда они подевались? Еремей? Его пятерка? Прочие люди? И… ладно. Выясним.
— Я пошёл вокруг дома. Внутря соваться побоялся. Дай, думаю, в окна гляну, авось, чего и увижу… а тут ты с этой хреновиной. Прям почти на голову бахнула. Я и обрадовался. Значит, кто-то живой да есть.
Есть.
Пока ещё есть.
— Хватай, — говорю Метельке, пытаясь поднять Тимохину тушу. Да уж, братец, заставил ты нас… и тут же обжигает страх: тварь.
А если эта тварь… если она способна выйти из дома?
Глава 19
Наука многое знает о тварях кромешных, в то же время будто стыдливо забывая, что есть и иные, каковые именуются горними или вышними. В том, что твари оные существуют, сомнений нет. Однако же всякая, даже малая попытка изучить их и влияние, оказываемое ими на мир, встречает резкий и однозначный отпор Церкви. Однако стоит ли так истово соблюдать запрет, наложенный в незапамятные времена, когда вера стояла над наукой? Возможно, именно наука, достигшая ныне небывалых высот, сумеет найти вопросы, которые вера в слепоте своей просто игнорировала?
Из выступления бывшего доктора естественных наук Сабревича, неосмотрительно прочитанного на международной научной конференции.
Тимоху мы выпихиваем в окно.
— Всё? — Метелька вытирает дрожащие руки о стену.
— Почти. Надо ещё вот этого.
— На кой?
— Тоже брат. По отцу. Как я узнал. Правда или нет, понятия не имею, но он не в теме. Собирались в расход пустить. Поэтому дава. Авось, пригодится.
Михаил Воротынцев — кстати интересно, если матушка его замуж выходила, то почему не сменила фамилию? — после Тимохи показался вполне себе подъемным. И в окно вывалился, что мешок с мукой.
— Полезли? — Метелька примерился к проёму.
— Погоди… надо тут… шкатулку видишь?
— Из которой свет шибает? — уточнил он, будто тут имелись иные подозрительные шкатулки. — Вижу.