То есть, в теории да, но…
Тварь.
Опасная.
Из самых глубин тьмы. А ещё… она может сказать, кто её из этих глубин вытянул. Кроме того, она способна говорить, значит, относительно разумна.
— Служба, — я предлагаю это не вслух. — Мне. До скончания дней.
Чьих — не уточняю.
И Мора смеется. А тварь отвечает согласием:
— Клянусь, — теперь её звучит очень ясно. Да и саму её я ощущаю, правда… как-то не выглядит она ни сильной, ни опасной. Скорее слабым эхом себя-прошлой.
Ничего.
Разберемся.
И последнее, что мы видим: вспышка… пламя всё-таки затапливает особняк, выжигая всё, что в нём. И там. Ниже.
Глубже.
Ну и рвануло, конечно, не по-детски. Эхо удара разнеслось по всем планам бытия. И меня всё-таки вырубило.
Радость какая.
Глава 21
«…за смертоубийства многие, совершённые с особой жестокостью, Ванька Люпин, Петров сын, известный так же, как Ванька Корноух, приговаривается к смерти».
«Годен. Передать Синоду для дальнейшего использования согласно Договору»
Резолюция под смертным приговором.
— Савка, Савка… не умирай, — Метелькин голос пробивался сквозь пульсирующую головную боль. Общение с богами даром не проходит. Кто бы предупредил, что ли…
Если ты пьёшь с богами…
Ладно. Я не пил. Я так, побеседовал, но ощущение, что на плечах не голова — тыква. Причём старая, гнилая и треснутая. Одно неловкое движение и развалится на куски. Причём, возможно, в буквальном смысле слова. Я застонал и…
Поднял руку.
— Савка, ты…
— Пить, — выдавил я. — Дай. Там. Вода. Есть.
Метелька то ли успел осмотреться, то ли в целом понял, где это «там» искать. Главное, что метнулся и вернулся с флягой, которую прижал к губам.
Вода была сладкой.
Вкусной.
Боль и та почти отступила, правда, ненадолго, потому что вернулся и поселилась между ушами. Одна за правым. Другая — за левым. И пульсируют попеременно, это чтоб я не подумал, что отдохнуть на паузе можно. Чтоб вас всех снова… свет и тьма с философским единством противоположностей.
— Сесть… нет, я п-полежу, — стоило чуть качнуть шеей и стало ясно, что садиться — это так себе идея. А вот лежать я вполне могу. — Г-гвори.
— А чего говорить? — Метелька сел рядом. И если скосить глаза, то его вполне видно. — Мы как сюда заползли, так сразу оно бахнуло и так, что стены затряслись. Я уж думал, что всё, кабздец. А ты только повернулся и тоже всё.
— Я — не всё.
Боль потихоньку отступала.
— Ну да… а так-то… лежишь, чисто покойником, только эту штуку в руках сжимаешь. Я вытянуть хотел, только тронул, а оно как шибанёт! Льдом!
Я скосил глаза. Потом поднял руки, убеждаясь, что зачарованный клинок никуда-то и не делся. Чёрный, уродливый, вон, даже будто сильнее погнулся влево. Зато горло режет только в путь.
А главное, что вокруг рукояти я чувствую то, другое, которое в видении было шаром, а теперь шар этот то ли от тепла, то ли от силы расплавился, обнял рукоять. Воск? Пластилин? Похоже на то. Я с трудом отлепил от ножа руку и ковырнул. Мягкий. Надо будет содрать и собрать куда отдельно. Не знаю, что за оно, но в хозяйстве пригодится.
Негоже такими подарками разбрасываться.
— Я и понял, что трогать это не надобно, магическая штука.
— Правильно, — кое-как повернулся на бок, уже привычно сунув клинок под штаны. — Дальше чего?
— А чего дальше? Ты хрипишь. В себя не приходишь. Они тоже вон покойниками… и это… ну страшно. Я хотел высунуться, а дверей нет. И стены одни.
Тёрн укрыл убежище.
Хорошо.
— А потом снова бахнуло. Прям земля вся сотряснулась. Да ладно земля, у меня вон кишки узлом завязались. Ну, думаю, теперь-то точно кабздец. Но ничего. Потрясло и успокоилось. И ты вон, уцелел.
Уцелел. Не своими силами, но уцелел. Я теперь видел в потолке тонкие нити тьмы, которые стремительно истаивали. Значит, защитила.
Губы растянулись в улыбке и теперь уже я сказал:
— Спасибо.
Надеюсь, услышала. А нет, то и повторю, с меня не переломится. Чую, что встретимся и не раз.
— А потом снова бахнуло так, что… и стало… ну так… прям наизнанку всё. А дед захрипел. И Тимоха. Танька глаза открыла и как закричит немым голосом…
Я попытался повернуться, но голову полоснуло болью.
— Не, уже замолкла. Она заорала и всё, снова в никакую. До сих пор лежит… и ты тоже кричал. И я, наверное… не знаю… я отошёл… ну, надолго или нет, того не знаю. Просто вот было, а потом бах и на полу лежу, мордою вниз.
Значит, светом всё-таки прошибло.
— Метелька, как они?
— Ну… — Метелька вздохнул. — Вроде… дышат… только…
Я заставил себя перевернуться на бок.
— Не думай, Сав! Я всех напоил. И уложил. Вон. Одеяльца подстелил. Я ж не дурак какой. Раз дышат, стало быть, очухаются. Когда-нибудь.
Хорошо бы.
— Помоги.
Он молча подставил плечо. Голова… держится. Что уже само по себе хорошо.
— На, — Метелька протянул тряпицу. — У тебя кровь вон идёт.
Льётся. Ручейками. Ничего. Польётся и перестанет. А я пока вот… пока… надо доползти. Тут и ползти-то нечего, но руки трясутся, и тело, что из желе сделано. Но я тянусь.
Таня.
И вправду лежит. Руки…
— Я подумал, что нехорошо, ну, чтоб голые, — бормочет Метелька, — и пока она так, то нашёл там амулетика…
Тимоха принёс?
— Сунул. Правда, он как-то от слабо совсем… не заросло ничего.
Это потому что ожоги глубокие. С такими серьёзный целитель работать должен. А может, и свет этот разрядил. Или тьма. Или оба разом.
— Я сверху мазью помазал. Целебною. Бинтов не было, но рубашки нашлись. Я одну порвал, намотал вот, как уж получилось. Но хорошо, что она спит. Ожоги — это больно.
Спит ли?
Лежит прямо, на спине. Метелька укрыл одеялом, руки наверх положивши. Платье снимать не стал, и теперь под кружевом манжет начинались повязки.
— Ну и замотал, чтоб никакая дрянь не села.
— Спасибо.
Лицо у Татьяны бледное неживое, только вот дышит она громко.
Тимоха?
С виду никаких повреждений нет, разве что пара царапин. И дыхание ровное. Но в себя не приходит. Я толкнул его раз, другой. По щекам похлопал.
— Я и водой полил. Чутка, — признался Метелька. — Ни в какую… может, не отошёл ещё?
Может.
А вот гостя нашего Метелька скрутил. И положил в стороночке, у самого выхода. Точнее там, где выход был. Руки стянул за спиной, но сверху заботливо бросил одеяло.
— Я так, на всякий случай. А то мало ли чего, — сказал Метелько, плечами пожимая.
Правильно.
Мало ли. То, что я знаю, что Михаил не при чём и вообще дорогой потерянный родственник, это одно. А вот что в его башку узкоглазую втемяшится — поди догадайся.
Хуже всего было с дедом.
Он дышал.
Но как-то… слабо? Редко? Сипло? И рот приоткрылся, выпуская нить слюны. И я вдруг понял, что это — не случайность, что…
— Артефакты есть ещё? — голос мой звучал почти нормально, сипло, как надорванный.
— Есть. Ещё три, но… они слабые совсем.
Зеленые искры заплясали над головой деда и впитались-таки в кожу. Хорошо. Ещё один активировать? Или Татьяне, когда очнётся, будет нужнее? Амулеты слабые, но…
Выбирать?
Как можно выбрать?
Веки деда дрогнули. Живой. Значит, живой…
— Метелька, воды!
Повторять не пришлось. Поил я аккуратно. Даже треклятая боль отступила. Ухала там, в затылке где-то, ну и ладно. Главное, что дед меня видел. Узнавал?
Понимал?
— Это я, Савелий. Савка. Помните?
— Т-ты…
— Таня тоже здесь. Жива. Руки обожгло, но это мы поправим. Выберемся, найдём целителя. Хороший целитель разом всё вернет, как было. И Тимоха тут. Пока в отключке, но тоже живой. Меня просто задело меньше.
— Т-тень. С-слабая.
— Ага. И был далеко. Туда не дошибло. Я… тут, в общем… такое дело. Ты только не нервничай, ладно? Я…
Я молча показал клинок.
И клянусь, дед выдохнул с облегчением.
— Г-ври.
Говорю. Рассказываю. Путано. Спешно. То сбиваясь, то ударяясь в какое-то вот, но рассказываю. А дед прикрыл глаза и слушает.
И Метелька слушает. Сел рядышком, дышать и то боится, но слушает.
— Как-то вот так… — я снова даю напиться. Не нравится мне, как выглядит дед. И даже не в бледности дело, но в том, как резко запали щёки его, как провалились глазные яблоки, как изменилось само лицо, будто тень на него легла.
Но лилиями не пахло.
Это хорошо.
Это… наверное, хорошо?
— Мишка, значит… с-славный п-парень, — чуть запинаясь, произнёс дед. — Т-тоже Громов, значит?
— Громов, Громов… В теории. И его вытащил. Лежит вон. Убивать не стану. Ну, пока сам не нарвётся.
— П-поговори…
— Поговорю.
— Сесть.
— Тебе бы лежать.
Он криво усмехнулся.
— Поздно. Н-належался… а до меня слухи доходили. П-про Василя. Не верил. Если б сказал… если б хоть намёком… Неужто… н-не понял бы.
Я помог деду сесть.
И опереться на сундук.
— Тут еда есть. И вода… артефакты вот… кажись, всё или почти.
— Слабые. Плохо заряд держат, — он поднял руку и потёр грудь. — Дымка… ушла.
Я чуть не ляпнул. А потом понял. Не в том смысле, что побегать, а в том, о котором и думать не хочется.
— Не трать. Тане нужней… хоть какое облегчение. А мне без толку. Так на Т-танечку смотрел… я и… а они, выходят, родные.
— Выходят. Ну, если этим верить.
— П-почему он не сказал?
Это дед у меня спрашивает? У меня этих «почему» — пора в отдельную книгу записывать, чтоб чего не забыть ненароком.
— Что до свадьбы не утерпели… дело молодое. Случается. Договор был? Нехорошо, но… разошлись бы. Да, некрасиво, только… все люди. Поняли бы. Да и мы-то… мы бы не обидели… сумели б как-то разобраться, а он промолчал.
— Может, не знал?
Заступаться за папеньку категорически не хочется. Чем больше о нём узнаю, тем большим дерьмом он кажется. Но тут не в нём дело. Дед его любит.