— Не думай. Нет у меня воспитания. Я вообще дикий. Не веришь, Метельку спроси. Покойники, к слову, приходили. Только молчали.
— Я ж говорю, что не шаман. Чтобы говорить нужна совсем другая сила. Родичи?
— Да. Слушай… а ты как-нибудь можешь определить, умер человек или нет? Ну там… по родственной крови или по другим признакам?
Михаил задумался.
— Не уверен, — ответил он. — Про способ слышал. И надо попробовать. Но потом. Сил пока мало. И если потрачу впустую… или срочно?
— Да не особо. Метелька, отомри.
— Она за меня радовалась, — Метелька поднял голову. — И ещё огорчилась тоже… ну, за то, чего творил… что в воры хотел пойти.
— Так не пошёл же.
— И ей там хорошо. Покойно. Никто не бьёт. Младшие… — он судорожно выдохнул. — Может, если б и я помер, мне бы тоже теперь…
Затрещину я ему отвесил знатную. Нет, может, на том свете райские кущи и буяют, что очень сомнительно ввиду последних моих знакомств, но к чему спешить?
— Ай!
— С мертвецами тяжело общаться. Они силы от живых берут, когда от шамана не могут, — Михаил поднялся на четвереньки. — Я привязал душу Тимофея к телу. Дальше она не уйдёт. В ближайшие пару месяцев точно. Но вернётся ли в тело…
Он покачал головой.
— А если повторить? Когда там сил наберешься?
— Силы тут не помогут. Душа должна захотеть. А она не хочет.
— Почему?
— Не знаю.
М-да. И вправду из братца шаман так себе получился. С другой стороны, я и вовсе понятия не имел, что с Тимохой делать.
— И как нам…
— Я могу его привести в сознание.
— Так это хорошо, нет?
По выражению лица понял, что не особо.
— Сознание будет относительным. Тело, разум и душа связаны. Тело его больно. Может, поэтому душа и не желает возвращаться, что устала от боли?
Может, и так.
Тимоха, конечно, никогда не жаловался, но это ж не значит, что ему не было больно. А постоянная боль выматывает. Даже когда она поначалу вполне терпима, то потом, дальше, берет измором. И в какой-то момент появляется желание сделать так, чтобы боль эта прекратилась.
Пусть не самоубийство, но…
— Разум остаётся, но… он как бы в тумане. Поэтому ждать, что… в общем… со стороны он будет выглядеть душевнобольным.
— Насколько больным?
Потому что душевные болезни разными бывают. А Тимоха здоровый. Сильный. И если окажется, что ещё и буйный, то проще будет и дальше держать его в бессознательном состоянии.
— Полагаю, что как ребенок. Не младенец, конечно, но… недалеко. На самом деле я и сам это всё знаю в теории. И то, пойми, матушка рассказывала мне, что знала сама. А знала она не так и много. Да и знания эти очень отличаются. Она использовала слово, которого в русском языке нет. И перевести его можно и как «потерянный», и как «большое дитя», и как «пустой разум». И ещё тремя другими способами. Понимаешь?
— Понимаю, что надо возвращать душу. Как?
Михаил покачал головой:
— Это у матушки спросить бы.
Ясно.
А спросить получится не раньше, чем мы выберемся. А до того придётся своими силами.
— Но разбудить-то ты его сможешь?
— Вполне.
— Тогда давай. Только так, чтоб если вдруг…
Вдруг не понадобилось.
Тимоха не кричал. Не рвался убежать. Не проявлял агрессии. Он просто открыл глаза и несколько невыносимо долгих минут просто смотрел в небеса. И улыбался. А потом вытянул руку и пальцами пошевелил. И только после этого повернулся на бок.
Увидев меня, он замер.
— Тимоха, это… это я. Помнишь? — я протянул руку. — Савелий. Савка… Мелкий. Можешь Мелким называть, если тебе так хочется.
Руку он навстречу протянул, вот только глаза остались пустыми.
Потерянный?
Скорее уж оболочка от человека. И хочется заорать, потребовать, чтоб вернули всё, как было. Но я касаюсь тёплых пальцев Тимохи.
Вернём.
Не знаю, как, но… выберемся. Найдём матушку Михаила. Чтоб… если понадобится, то в Сибирь поедем, к шаманам. Главное, чтобы в принципе возможно было его вернуть.
А пока…
Метелька отворачивается.
Пока…
Двигаться Тимоха может, значит, пойдёт сам. Это уже хоть что-то. Но какое же дерьмо вокруг.
Мишка лёг прямо на пол. Закрыл глаза.
— Плохо?
— Голова болит. Пройдёт. Так бывает, когда на чужой путь становишься. И без умений. Это не страшно. Далеко меня всё одно не пустило бы. И не пустит. Полежу и пройдёт. Выбираться надо.
Вот тут я с ним полностью согласен.
— Есть… ход, — признаюсь. — Но надо проверить, что с той стороны.
— Проверю.
— Нет. С ними будь.
— Я старше.
— Ага, а ещё шумнее и заметней. И тени у меня имеются. Кстати, что с твой?
— Не знаю. Пока нет. Но и не совсем ушла. Обрыв я бы заметил. А так… слабенькая.
— Понятно. Значит, надо ждать. Так что пойду я. Пущу вперёд теней. Они живых почуют… если те будут.
— Будут. Поместье должны бы оцепить. Выброс заметили бы.
Я думаю. Такой бабах и не заметить.
— Внутрь пока не сунутся. Там света, если не ошибаюсь, столько, что не всякий синодник выдержит. Но в кольцо возьмут. Дороги перекроют. Хотя…
— Что?
— Тут лес кругом. Троп много. Людей, которые своим промыслом живут, тоже хватает. Перекрыть нереально.
И зная тропы, можно просочиться за оцепление. Вот только мы их не знаем. Да и в целом не в том состоянии, чтобы в ниндзя играть. Таньку нести придётся, Тимоха сам пойдёт. Он вон сидит в уголке, жуёт хлеб с салом и что-то под нос курлыкает.
Не буйный и ладно. Но видеть его таким тяжело.
— Хорошо, — я тру переносицу. — Попробую… посмотреть, что там. И тогда решим.
— Газеты бы, — сказал Михаил. — Если… дед жив… ты не подумай, если он всё-таки жив, то разберется. Это дело чести.
Ага.
И покойного сыночка.
— Посмотрим.
Не хочу давать обещаний, которые не смогу исполнить. Воротынцев, может, и примется разбираться, да только сына его драгоценного я собственною рукой прирезал. И факт этот, как ни крути, не обойдёшь. А потому всё остальное теряет смысл.
Выхожу даже не ночью — перед рассветом.
Успеваю и задремать слегка, и с тёрном пообщаться. Отвечает тот не слишком охотно, но всё-таки корни шевелятся, открывая узкий проход, больше на нору похожий. В этакий Тимоха не протиснется, а значит, и с тёрном надо что-то думать.
Подкормить?
Чем?
Или, скорее, кем?
Эту проблему тоже как-нибудь да решим. Ползу на четвереньках, настолько бодро, насколько получается. А ход виляет, будто копал его очень нетрезвый крот. Порой из стены выстреливали тонкие корешки, но, коснувшись меня, стыдливо убирались. А вот близость к реке я ощутил задолго до выхода: земля переменилась, стала влажной, зыбкой. Вот уже и под руками что-то хлюпает, чавкает.
Запах опять же.
Заканчивается всё разом, этакой густой сетью из корней и стеблей, что прикрывает нору. Я останавливаюсь. Очень хочется выбраться, но…
Тени.
Призрак с Тьмой откликаются быстро. Они же и пробираются сквозь корни.
Что сказать… смотреть четырьмя парами глаз куда веселей. Только бы мозги выдержали. Но зажмуриваюсь, чтоб от разности картинок крышу в конец не повело, и сажусь, прислонившись к влажной стене. Грязный стану, что чёрт, ну да это наименьшая из проблем.
А тени кружат.
Они как-то не то, чтобы успели принять друг друга, но уже не испытывают вражды. И договорились. Призрак забирает вправо, Тьма — влево.
— Люди… — голос-шелест раздаётся в голове. — Рядом…
— Сколько?
Если пост или около того, то нам конец.
— Два. Три.
— Два или три?
— Два. И один другой. Ты. Знаешь.
Тьма говорила отрывисто.
Знаю?
Так, сердце пропустило удар. Знакомых у меня не так много.
— Откуда ты знаешь, что я знаю?
— Ты — я. Видеть.
Еремей?
— Где?
— Там.
Нет, видеть глазами Тени удобно, конечно, и общаться тоже, но вот то ли она не достигла того уровня, когда речь стала внятной, то ли я ещё не научился понимать. Вышло очень размыто.
— Подобраться сможешь? Так, чтобы тебя не заметили?
— Далеко… мало. Сил. Надо.
Значит, придётся выползать. Если там и вправду Еремей, к тому же живой… это многое меняет. И я осторожно раздвинул плети стеблей.
Или вернуться?
За Метелькой?
Михаила прихватить. Сдаётся, он не только шаманить способен. Или… нет, от такой толпы след точно останется, а оно нам пока не надо. Значит, посмотрим. Просто посмотрим.
Тихонечко.
Запах дыма я почуял издали. Кто бы там ни прятался в лощинке, леса они не знали. Костерок-то прикрыли, а вот про дым то ли не подумали, то ли понадеялись, что место глухое.
Лес.
И совсем не тот, реденький, который начинался за поместьем. Тут уж в небеса уходили настоящие столпы, растопыривали ветви над головой, заслоняя небо. Листва большею частью облетела, потому в прорехах и виднелась луна.
Куцая, что хвост дворняги.
Кусты тоже росли густо, если не щёткой, то почти. И это с одной стороны на руку, не заметят, а вот с другой — и я не подберусь незамеченным. Не настолько я хорош, чтобы рисковать.
А потому устраиваюсь у корней ближайшего дерева, отправляя обе тени вперед. И Призрак закладывает широкую дугу, показывая, что у него-то поводок подлиней. Он вообще, можно сказать, самостоятельный.
Самостоятельный, самостоятельный. Главное, чтоб не попался.
Его глазами я вижу те же дерева.
Кусты.
И узкий овражек, что протиснулся в разломе меж корней. Он выходил из огромной ямины, которая образовалась после падения сосны. Корни её уходили вверх и в сторону, образуя своего рода крышу. Под ней-то костерок и горел.
Махонький.
А вот и какая-то магия. Призрак прищурился, показывая мерцающую пелену, что повисла над яминой и овражком. Полог какой? Отвращающий артефакт?
Без разницы.
Главное, что люди, сидевшие у костра, были полностью уверены, что их никто не видит. Ладно, человеком я бы и не увидел, а вот тени — дело другое.