— Есть? — поинтересовалась Тьма, явно сглатывая слюну.
— Погоди. Успеешь сожрать. Может, они вообще хорошие.
Кажется, даже на расстоянии она уловила мои сомнения. Ну да, сомнительно, но вдруг большие друзья Громовых? И Еремей опять же. Двоих у костра я видел, а вот где Еремей?
— Там, — Тьма переместилась.
И главное, что я не уловил, как. Вот одна картинка. Вот другая. Это темнее. И не сразу соображаю, что она забралась под полог.
Стало быть, не охранный.
Или против теней охрана бесполезна?
— Холодно, мля… — голос сипловатый и мне не знаком. — Долго нам тут ещё жопы морозить?
— Сиди.
И этот незнаком.
Не гвардейцы точно. Вид у них очень уж специфически-бомжеватый. Стало быть, и не регулярные войска. И не родовые. Сомневаюсь, чтобы Воротынцев в своём окружении потерпел этаких оборванцев.
Нет, ну оборванцы и есть.
Теперь я вижу обоих.
Один сидит, согнувшись над огоньком, прикрывая его ладонями. На нем какое-то то ли тулуп, то ли полушубок, главное, что наброшен он поверх длинного пальто. Голова замотана пуховым платком. Второй, который устроился на пенечке, чуть опрятнее. На нём старая шинель и такая… до боли знакомая. Но накинута она поверх куртки. Из-под куртки же выглядывает длинный, едва ли не до колен, свитер.
— Так сколько сидеть-то? День? Два?
— Сколько надо, столько и будешь, — спокойно ответил тот, что на пне. И вытащил из-под шинели ножичек, которым принялся строгать палочку.
А над ним марево вздрагивает.
И огонёчки. Красненькие.
Дарник?
— Хорошо тебе, — проворчал второй, опуская руки ниже. — Ты не мёрзнешь, а я того и гляди околею. А это ещё морозов нормальных не было. Если ударят, то тогда чего?
— Тогда и думать будем.
— И этот того и гляди… вот на кой его держать? Только жрачку изводим. Её и так не осталось.
— Хватит нудеть.
— Я не… слушай, если тебе надо, то и сиди! А я…
Он вскочил.
— Успокойся, — теперь голос второго звучал жёстко.
— Я просто не понимаю…
— Тебе не за понимание платят.
И ножичек перехватил так, прехарактерно. Вон, сощурился. А вторая рука в карман нырнула.
— Только дёрнись… — второй выхватил револьвер. — Я…
— Спокойно, Жмых. Я ж знаю, с чего ты такой взволнованный. Лекарство закончилось? Так у меня есть. Ты, главное, не пальни. Вот… я ж понимал, что мы надолго застрять можем. И подумал, как же дружок мой дорогой Жмых да без своего лекарства-то будет? И озаботился.
Руку он вытаскивал медленно.
— Видишь?
Свёрточек из промасленной бумаги.
— Я сюда вот положу и отступлю. Ладно? Ты бери-бери… и не думай… мы тут вдвоём. Мы ж повязаны, деваться некуда… и не шуми, военным оно ни к чему знать. Просто сам подумай, зачем мне тебе вредить? Если что, Сургат с обоих шкуры спустит и не задумается.
Значит, без этой сволочи не обошлось.
— А потому дружить надобно… и сидеть тихо-тихо. Так, чтоб ни один там, — он дёрнул головой в сторону. — Не почуял…
Жмых не сводил со свертка глаз. И быстро жадно сглатывал. А ещё моя тень слышала, как громко, всполошенно колотится его сердце.
— Ты… — шаг, бочком и не убирая револьвера. — Мог бы… сразу… сказать… дать…
— Чтоб ты всё использовал и потом маялся? — хмыкнул дарник, не скрывая презрения. — Нет, Жмых, так не пойдёт. И револьвер убери. Пальнёшь и мигом военные сбегутся… понаехало их.
Жмых заторможенно револьвер и убрал. Правда, к заветному свёртку приближался он медленно, словно до конца не веря в этакое счастье. А потом, присев на корточки, потянулся. И второй отступил ещё на шаг, руки над головой поднимаю.
— Пользуйся. Мешать не стану. Пойду гляну, как там наш, а то и вправду холодновато. Ещё околеет ненароком. Этого нам Сургат точно не простит…
Глава 26
Высочайше повелеваю созвать особую комиссию, дабы негласным образом провести ревизию высших учебных заведений Петербурга на предмет выявления и участия в распространении крамолы…
Внутреннее распоряжение Великого князя Г. Е. Романова главе комитета цензуры, тайному советнику В. Л. Тишайшему.
Еремей был жив.
В ямине они устроили то ли логово, то ли лежбище. Еловые лапы. Тряпьё какое-то. И в куче его, почти неразличимый в черноте, валялся Еремей. Спеленали его туго, но неумело.
Призрак, повинуясь приказу, подобрался поближе.
И ещё ближе.
Но человек внимания не обратил.
— Вот и остались мы вдвоём, Еремеюшка, — тихо сказал он, опускаясь к куче. — Слышишь меня? Да ладно, я ж чую, что слышишь. Хватит. Это перед Жмыхом можешь в помирающего играть. А со мной шутить не надо.
— Жмыха положил?
— Я? Да как ты мог такое подумать. Сам он. Всё сам… и на зелье дурное подсел, и дозу не рассчитал.
— Чистое сунул?
Эти двое неплохо понимали друг друга. И я придержал Призрака, готового сунуться к Еремею. Успеется. Послушать вот интересно.
— Так… случайность. Вышло…
Глазами Тьмы я видел торчка, который дрожащими руками разрывал пакет. Всё-таки наркотики — зло. Всегда знал и никогда с этим дерьмом не связывался, хотя предложения были, да… выгодные.
Очень даже выгодные.
Над парой всерьёз задумывался, как как-то… не сумел себя переломить, что ли? Знаю, чистоплюем посчитали. Одни так и вовсе решили, что раз в отказ пошёл, то слабый и хватку подрастерял свою.
Земля им пухом.
Тьма подобралась ближе. Она почти заглянула в лицо человека. И лицо это было перекошенным, с запавшими глазами, которые то и дело подёргивались. Приоткрытый рот. Ниточки слюны от губы до губы. И толстый язык, облизывающий верхнюю губу.
Он справился с бумагой.
И вытащил тройку шприцов. Один выскользнул из рук, и человек взвыл, явно представив, как теряет дозу. Он спешно отложил остальные и наклонился, чтобы найти…
— Убей, — разрешил я Тьме. В конце концов, тени надо кормить. А это дерьмо всё одно сейчас подохнет. Так пусть хоть с пользой.
Тьма — не человек, переспрашивать не стала.
Она просто распалась на облако, такое, которое в кулак поместится, и накрыло лицо человека. А тот и замер, как стоял, на четвереньках с найденным шприцом в руке.
И умер.
И до меня донеслось эхо обиды.
— Второй твой, — пообещал я Призраку. — Но мне надо послушать.
Понял.
Тьма подрагивала, впитывая силу или что там. И тоненький ручеёк её потек ко мне и… к Призраку? Делится? Умница какая.
— Чего ты хочешь? — просипел Еремей.
— Свалить из этого дерьма.
— А я тут каким боком?
— Обычным, Еремей… обычным. Сам посуди. Уйти-то можно, но куда и как? Да и с пустыми карманами далеко не получится. А я хочу, чтоб совсем уехать… граница вон, рядышком. Польское княжество, считай, вольные земли. Обосноваться можно неплохо, были бы деньги. Но вот беда, у меня их нет.
— У меня тоже.
— А у Громовых есть. Им-то теперь, небось, без надобности.
— Так шёл бы и брал.
— Совсем за дурака меня держишь? Или думаешь, с Сургатом выйдет договориться? Он-то, конечно, тебя трогать не велел, но, думаю, лишь потому, что хотел сам порасспрашивать. А клятва… клятву по-всякому переиграть можно. Сургат, к слову, в большую силу вошёл. Ты, может, не слыхал, но и Монаха он на тот свет отправил, и Игошу следом. Даже Выхлеста не пожалел, хотя тот вроде как и не собирался воевать и право за Сургатом признал. Но нет. Мало показалось. Теперь весь город под Сургатом ходит.
Ну хоть у кого-то карьера в гору пошла. Впору порадоваться за человека.
— И? — Еремей по обыкновению не многословен.
— Сука он.
В этом я согласен.
— И давит. Чуть от кого почует угрозу, так сразу… меня вот в живых не оставит. В глаза-то улыбается, а так… я тебя отпущу, а ты мне поможешь.
— Как?
— Ты ж знаешь, как туда пройти. Знаешь ведь… ты там служил. Стало быть, все ходы и выходы…
— Я там и пары месяцев не пробыл.
— Кому другому на уши присаживайся. Я ж тебя, Еремей, давно понял. Ты, как та лиса, пока окольные пути не разнюхаешь, не сунешься. И Сургат это знает. Потому и велел тебя придержать. Он-то не пожалеет.
— А ты?
— А я отпущу. Клянусь! Вот мамой своей клянусь.
— И давно она померла?
— Я ж и иначе могу. Ты ж знаешь…
— Дурак ты, Фома… туда вон и военные соваться не спешат.
— Так то военные, — довод Фому явно не впечатлил. — Они ж пока приказ, пока одно, пока другое. Опасливые. А мы так, краешком. Войдём тишком, оглянемся… я вон дарник. Прикрою ради такого дела.
— И что ты там найти хочешь?
— А хоть бы чего… усадьба, чай, большая. Стало быть, и серебро найдётся, а то и золотишко.
Я сделал вдох, пытаясь обложить ярость, которая полыхнула в душе. Стало быть, грабить? Вот так вот… меня прямо наизнанку выворачивало от одной мысли о том, что этакая пакость проберется в мой дом и начнёт не то, что выносить из него вещи, просто трогать их.
— Убей, — я принял решение сразу.
Вряд ли это человек знает ещё хоть что-то. Понятия не имею, как он оказался здесь, но он туп и явно лишний.
Призрак радостно ухнул.
— Савка… выжил-таки сукин сын, — при моём приближении куча зашевелилась. — А я уж почти и поверил, что всё.
Яма оказалась куда глубже, чем я думал. Она как-то хитро заворачивалась, образуя отнорок, прикрытый с одной стороны корнями, что ещё уходили в землю, а с другой — этой вот землёй. В этой черноте было сложно разглядеть хоть что-то.
— Не поверишь, сам… ты как?
— Дерьмово, — честно ответил Еремей.
— Их двое? — уточнил я, хотя тени и без того ответили.
— Было пятеро.
— А…
— Двоих сразу… по дури попался. Что там… ладно… тут уходить надо. Военных много.
— И Сургат.
— И Сургат.
— Что было?
Я оттащил покойничка подальше. А ведь пригодится. Конечно, не Громов, но сомневаюсь, что тёрн настолько привередлив. Подкормить его стоит. Глядишь, оживёт чуть, тогда и с проходом дело решится, а то и вправду ведь узкий очень.