— Примут, — согласился Еремей. — Всякого… кого в охотники, а кто и козликом пойдёт. Каторжники разные бывают.
Заманчиво.
Охотники. И я охотник. И Мишка вон. Поселиться, затеряться… как там, дерево в лесу и лист среди листьев. Только, чуется, не тот этот лес, точнее будем мы в нём белыми березками посреди ёлок торчать.
— Боюсь, независимость острогов осталась исключительно формальная. Не знаю, как другие, но Воротынцевы давно имеют своих людей и в Южном, и на Волчьем осколе. Второй мы почти полностью контролируем… Воротынцевы.
А всё-таки ломает Мишку.
Оно и понятно, сколько лет считать себя Воротынцевым, пусть и не совсем правильным, но всё же, а потом раз и откреститься. Не бывает такого. Точнее если бы было, я бы уже и сам насторожился. Человеку, который так легко меняется, верить нельзя.
— Остроги — это удобно. Оттуда и выходить проще, если надобно дружину обкатать да и… подыскать кого перспективного.
То есть опознают и тоже сдадут. Может, не разбойникам, но и опасаться нам надо отнюдь не разбойников. И тут я согласен. А ещё, когда выяснят, что я жив, именно в этих Острогах меня и станут искать. Потому как логичнее всего Охотнику к Охотникам прибиваться.
Так что… нет.
— Дерьмо, — сказал Еремей.
— А то, — Михаил согласился. — Я бы предложил на Север, но туда добраться не просто. Особенно без документов. У меня их нет… кроме перстня.
И показал.
А я удивился, как не заметил прежде. Перстенек небольшой, узенькая полоска тёмного металла, вдавленный пятачок с совсем уж крошечным гербом.
— Не знаю, что с ним делать, — Мишка стащил и мне протянул. — Так-то… я могу заявиться. Подтвердить личность.
— С этим лучше не спешить.
Я же, глядя на этот герб, думал, что это почти насмешка. Красное поле и серп, правда, поле не алое, скорее в тёмный пурпур. А серп на длинной рукояти и ни хрена не похож на орудие мирного труда.
Главное, что посыл ясен.
То ли вселенная подсказывает, то ли в целом сложилось, но прям в мысли легло.
— В Петербург поедем, — я вернул кольцо Мишке. — Пока убери… их отследить можно?
— Не знаю, — сказал он не слишком уверенно. — Вряд ли… это… не артефакт ведь. У наследника — да, там особое, а младшие просто в мастерской изготавливают, по мере надобности. И зачаровывают на кровь. но Кто другой кроме меня носить не сможет.
А потому вполне себе удостоверение личности.
И вот как… выкинуть?
Неразумно. Мишка, хоть и кривой, но официально в наследниках Воротынцевских числился. А это может сыграть. Без кольца его как пить дать самозванцем объявят. И без общей крови доказать ничего не докажешь.
Оставить?
Понадеяться, что не отследят? Закопать тут? А потом, если нужда случится, ехать и раскапывать? Нет, надо с собой, только не на пальце. Веревочку там найти, чтоб на шею повесил? Или в рубашку зашить? Что-то в голову даже ничего толкового не приходит.
А вот у Громовых брошь.
С дедом ушла. Я ведь и не подумал, что снять надобно. Как-то оно… и вправду пришлибленный был. И что теперь? Или попросить тёрн?
Я протянул руку и, сосредоточившись, попытался сформулировать, чего надо. Под пальцами завозились корни, а спустя минуту или две — время тут странно текло — из стены выпала брошь.
Горячая какая. Жаром опалила и затихла, притворяясь обыкновенною. И вот что мне с тобою делать? Взять? Оставить? Если найдут… а ведь может случиться, что и возьмут, и обыщут, и найдут.
Как тогда?
А вот тут бросить — это тоже неправильно. Змея смотрит, поблескивает глазками-камушками. И понимаю, что не брошу. Спрячу куда… в конце концов, я вон нож тащить собираюсь, к которому, если что, тоже вопросов будет прилично. Так что одна маленькая брошечка особой погоды не сделает.
И я, задрав грязную рубаху, приколол брошь к нижней. Как Тимоха очухается, так ему передам. Или Таньке. Но нельзя бросать. Она тоже из Громовых и тут ей будет плохо.
— Почему в Петербург? — Еремея возня с брошью не впечатлила.
— Город большой?
— Ещё какой… — Михаил крутил колечко в пальцах. — В центре там неуютно… всё-таки Романовы сильны, так что хватает, чтобы Белую часть прикрыть. Но в последние годы он крепко разросся… заводы. И целые заводские кварталы.
— А там рабочие.
— Савка, ты серьёзно? — Метелька, кажется, начал понимать. — Это ж… там же ж…
— Там народу тьма. Приезжают. Уезжают. Кто-то на сезон, кто-то насовсем. Суета постоянная. Верно?
— Верно, — а вот Еремей прищурился. — И если готов подписать договор, то и с документами помогут. Точнее… скажем так, взять возьмут, а там уж сами[2]. Не везде, в хорошее место, конечно, не примут, но…
В хорошее нам и не надо.
— Ты собираешься устроиться на завод? — Михаил кольцо выронил, правда, тотчас поднял и надел на палец. — Потом шнурок подыщу… зачем на завод? Это же…
Во-первых, это последнее место, где будут искать даже не меня — нас.
Тимоху, который свернулся калачиком и тихо сопел в углу. Татьяну с её ожогами… там хватит таких, всяких и разных, убогих и странных. Я вспомнил тот вагон третьего класса. И почему-то показалось, что город будет мало отличаться от этого вагона.
Разве что больше.
Шумнее.
Но есть ещё и во-вторых.
— Если уж… то лучше в купцы, в приказчики… в помощники даже. Вы же грамотные. И я кое-что понимаю. Не надо вам на завод!
— Нам, — поправил я. — И ты не прав, братец. Надо. Очень надо. Только не на завод, а в революцию.
[1] Вполне оригинальный текст документа.
[2] Договор о найме заключался на один год. И чтобы рабочий не мог покинуть место, у него забирали паспорт. Фактически рабочий возвращался в крепостное состояние. Часто договор был устным и порой его продляли, не спрашивая на то согласия самого рабочего. И как видно выше, повышения зарплаты или изменения условий труда рабочий требовать не мог.
Глава 28
Научный прогресс невозможно остановить. Человечество семимильными шагами движется вперёд. Что это значит? А то, что в обозримом будущем жизнь любого из нас, будь то дворянина, купца или же безграмотного утопающего во тьме суеверий селянина, изменится. Ещё немного и мы избавимся от гнёта болезней, преодолеем нищету и голод. Города преобразятся, как и всё-то вокруг…
Открытое письмо к читателям редактора «Чудеса от науки».
Тонкий ледок слабо похрустывал и, ломаясь, тонул в тёмной воде, которая проступала из мха. Она же заполняла следы, словно надеясь стереть их.
Как бы не так.
Может, летом и иначе, но вот сейчас цепочка чёрных отметин выделялась на сизой глади болота. Прям только указателя не хватает. И одна надежда, что мы отошли уже прилично, и здесь, во глубинах, искать нас не станут. А там, день-другой и следы затянутся.
Или вон снега сыпанёт, укрывая.
Идём.
Третий час. Или четвертый? Часов нет. Те, которые были у Мишки и Тимохи, молчали. Их ещё когда завести пробовали, да без толку. Что-то сломалось там, в хрупком совершенном механизме.
И в мире тоже.
— Там дальше заимка была. Старая, охотничья, — Еремей остановился. Шёл он первым и куда как медленней, чем мне представлялось.
Мне это вообще иначе всё представлялось. Так-то я болота видывал, но раза два и те издали. А тут вот куда ни глянь — сизо-бурая равнина с невысокими, в рост человека, деревцами. От морозов равнину прихватило ледком, мхи обзавелись проседью, а деревца блестели, точно стеклом облитые.
Ни скрыться.
Ни спрятаться.
Где-то в стороне мелькнула рощица, но Еремей туда не повёл, сказав:
— Мёртвая. Топлёный лес. Туда не надо соваться.
И встал на тропу. Ну как… мне вот этот мох от того, который чуть в стороне, ничем не отличался. А вот Метелька что-то да видел.
Ну и тени.
Теням с их чутьём я верил куда больше, чем непонятным ориентирам Еремея. Из них по дороге встретилась грязная тряпица на ветке сосны, а ещё череп конский, перевёрнутый вверх ногами. Хотя за череп не уверен. Может, не конский и вовсе случайный.
Главное, что холодно тут.
До реки мы добрались на диво легко, там, за входом, чуть в стороне начинался овражек, по дну которого мы и пошли к реке. Там Мишка подхватил полусонную Татьяну на руки, а я вцепился в ладонь Тимохи, который в воду лезть не хотел, но мне подчинился.
Он вообще тихим был.
И скрутку с одеялами, вещами да едой принял спокойно. Нагрузили, конечно, всех, кроме сестрицы, потому как добираться нам пришлось бы долго.
Потом шли по речушке, а когда та стала расширяться да углубляться, выбрались на топкий берег. Тут как раз потянуло дымком, и запах этот заставил поторопиться.
Болото врезалось в лес, отхвативши кусок его, подтопивши водой корни дерев, и те, задохнувшись, полегли, создав то ли вал, то ли запруду. Перебирались через неё с матюками. Я даже начал думать, что, может, надо было бы другую дорогу поискать, но перебрались.
Идём вот.
И идти долго. Хотя пару дней, как планировали, точно не выдюжим. Мишка, конечно, парень крепкий, но и он выдохся. В болоте ноги и без дополнительной ноши проваливаются, и засасывает их, и выдирать приходится силой. Поневоле радуешься, что ботинки по совету Еремея тряпками к ногам примотал, потому как без тряпок этих на втором же шаге без обуви остался бы. А что промокла — так потерпим.
Главное дойти.
До заимки.
Это был не дом — землянка, затянутая теми же сизо-бурыми, посеребренными льдом, мхами. Её со стороны и не увидишь, если не знать, где искать.
Еремей знал.
Дом пустовал, но им явно пользовались. Вон, крышу подновили, в дверях свежие доски выделяются цветом, такие жёлтенькие ещё. И шляпки гвоздей поблескивают. Внутри чисто: ни пыли, ни паутины. Одна комнатёнка, в которой нашёлся и очаг, крупными камнями обложенный, и пара сундуков. В них — котелок и жестяные кружки, мешочки какие-то, свёртки с травой. Одеяла тоже есть. И в целом видно, что местечко обжитое.
— Надо бы приглянуть, — Еремей принёс и дрова, сложенные под крышей. — А то мало ли…