Ну да, если не хозяева, то кто-то из постоянных гостей заглянуть может. А нам оно без надобности.
— Я тени оставлю, — говорю, разматывая мокрые тряпки. Холод пробирал до костей. И ног почти не чувствую. Ладно я, Тимоха вон тоже ноги вытянул, побелевшими пальцами шевелит и улыбается.
Чтоб…
— Надо согреться.
А ещё планы пересмотреть в сторону корректирующей их реальности. До Переплутова, куда метили изначально, не дойдём. Летом — да, но ещё один такой переход, и мы все, если не потонем, то замёрзнем насмерть.
Татьяну мелко трясёт. Мишка уже разул её и замер, глядя растерянно.
— Надо переодеть.
Одежду мы взяли. И одеяла.
Еремей вон с очагом возится, спешит. У самого руки синюшные, пальце едва сгибаются. Но ничего, огонь согреет. Домик маленький, людей много, тепло наберется быстро. А там и водички можно погреть.
— Переоденем, — я подсел к Тане. — Ты её в сознание приводи.
— Сейчас?
— А когда?
— Но…
Мысль Мишке не нравится.
— Можно и дальше играть в милосердие, но сам понимаешь, ты её не унесёшь.
Благо, вымотался братец настолько, что и возражать сил не нашлось. Таньку он тащил упрямо, да только всё одно хватило ненадолго. Последний час пришлось просто вести, за ручку, как Тимоху.
— Еремей тоже не годится. Как и я. Тимоха… ну он сам едва на ногах держится.
Это ещё приступ не свалил, иначе вообще кабздец был бы.
— Давай. Рано или поздно, всё одно придётся. А так она и идёт едва-едва, и случись чего, просто не успеет отреагировать.
А случиться может всякое.
И Мишка понимает это лучше моего. Вздыхает. Морщится.
— Тут вон и проще. В тепле вот. Спокойствии.
— Сначала переоденем, — соглашается Мишка. — И руки надо бы перебинтовать. А потом я попробую обезболить.
Взгляд отвёл. Понятно, не уверен, что получится. Ну да мокрые штаны вдвоём стянули. А вот вязаную кофту не трогали. Вроде не вспотела. Штаны надо выкрутить, с них вон капает чёрная болотная вода. И тряпки как-то приспособить, чтоб за ночь высохли. И в целом-то.
Очаг разгорался медленно. Дрова за осень отсырели, потому и дымили. Дым этот уходил в узкую щель, оставленную в крыше, и наверняка, был виден издалек, но тут без вариантов.
Таньку завернули в одеяло.
И Мишка, вздохнув, глянув на меня, будто я тут чего-то да мог сделать, пошевелил пальцами. Я же вытащил из рюкзака флягу. Вот… воды мы тоже взяли, но как-то не сказать, чтобы много.
— Погодь. Болотная сойдёт. Сырцом пить не особо, но есть тут кое-что… — Еремей откинул крышку сундука, закопавшись в содержимом. — Горячего поесть надо бы.
Надо.
И есть вяленое мясо. Есть сало. Хлеб. Всё есть. Но не хочется. Такое осоловелое состояние, когда тянет просто упасть и закрыть глаза. Всё же Савкино тело, пусть и стало чуть сильнее, но не настолько, чтоб сегодняшний переход дался без последствий.
Нет уж.
Встать.
И придержать котелок, над которым Еремей крепит железную штуковину.
— Это аккурат, чтоб с водой не мучится. Внутри уголь толчёный, он большею частью заразу и примет. А так-то чистою совсем не станет, но в целом пить можно.
Фильтрация подручными средствами?
Отличный вариант.
И Еремей льёт воду из ведерка. Да, домик точно обжитой. Всё-то тут имеется для хороших людей.
— Надо будет оставить чего, — Еремей наполняет котелок наполовину и ставит на железный круг, который выглядывает из-под камней очажка. — Принято.
Киваю.
Понимаю. Оставим. Волновало меня другое.
— Куда выйти можно?
— Козюки. Близковато, но они чутка в стороне, так что, авось, и не приметят. Можно будет и телегу глянуть. А дальше уже по дороге.
Деньги у нас были, как раз те, которые Еремей оставил. Да и Тимоха принёс. На телегу с конём точно хватит. Вот только как скоро об этом узнают?
Или…
Украсть?
Недостойно благородного дворянина, но я ещё не настолько вжился в рот. Была бы машина, точно бы угнал. А телега — дело такое, к ней конь нужен. Время ж не то, чтоб коней на выпасе держать. Вся скотина давно по сараям сокрыта. И к конокрадам тут отношение особое. Могут и на месте забить.
Или уж мы их.
А это совсем не то, чтоб незаметно.
— А по дороге там что?
С телегой или без, но по дороге идти всяко будет проще.
— Не трогай меня! — звонкий женский голос разорвал тишину. — Не смей!
О, сестричка очнулась.
И сходу пощёчину зарядить попыталась, правда, Мишка тоже не дурак, руку перехватил, аккуратно так, бережно даже.
— Извините, — говорит. — Но многое произошло. Я не желаю причинить вам вреда. Думаю, лучше, если Савелий всё расскажет.
Не лучше.
Я бы с огромной радостью переложил великую честь на чьи-нибудь плечи, но вот на чьи?
— Тань, — я пригладил волосы, чувствуя себя дурак дураком. А ещё скотиной, которая и вправду взяла и выдернула из спасительного забытья, пусть и по очень уважительной причине. — Тут и вправду многое случилось. Мишку ты потом побьёшь, если захочешь, конечно, а пока послушай…
И киваю.
А он отпускает и отсаживается на всякий случай. Правда, недалеко.
— Руки… я рук не чувствую, — Танька глазами хлопнула и ладони подняла. — Что… почему я рук не чувствую?
— Потому что… в общем, тут сначала надо… ну… ты только не нервничай.
Оно, конечно, так себе вступление. Я лично сразу после таких слов нервничать и начинаю.
— Это ожог. Вылечим. Потом. Как до целителя доберемся, а пока лучше не трогать. Там мазью обрабатываем, но ожог глубокий. А не болит, потому как Мишка зачаровал. Он у нас вообще шаман. Ну, немного. А ещё есть вероятность, что он тоже брат. Короче…
Если рассказывать всё не в первый раз, то как-то оно и складно получается. Кратенько и внятно. И Татьяна слушала, не перебивая, только порой зубы клацали, но это от холода. Она вон и в одеяло завернулась, да всё одно промерзла до костей.
Надеюсь, не захворает.
Меня учили, что дарники в целом болеют редко. Иммунитет у них хороший. Вот на него и вся надежда.
— Это… — Танька закрыла глаза. — Это… бред же. Или снится. Мне это снится…
Так, а вот что делать дальше, я понятия не имел.
— Поэтому и руки не болят.
— Мишка, можешь сделать, чтоб заболели?
— Могу. Но не буду. Это неправильно.
— Зато в реальность вернёт.
— Я в реальности. Просто сплю, — уверенно ответила Татьяна. — А проснусь и всё будет… всё будет… по-старому будет!
Последние слова она выкрикнула и прижала ладони к голове. И наверное, сильно, если тут же охнула.
— Осторожно, — Мишка дёрнулся было навстречу.
— Осторожно? — она повернулась к нему. — Это ты… ты виноват… ты приехал… ты…
Понятно.
Истерика.
И виноватый определён, а потому сестрицу я успел вовремя перехватить.
— Метелька, держи!
Не хватало, чтоб она ещё драку устроила. А сильная. И главное, бить нельзя, сестра же и вообще баб нехорошо бить. А она рвётся, руками машет, до Мишки пытаясь добраться. И мы с Метелькой вдвоём едва удерживаем.
— Охолони, — Еремей, до того сидевший тихо, перехватил Таньку за шею и тряхнул.
— Что вы себе позволяете! — Мишка тотчас вскочил.
— И ты тоже.
Еремей сгрёб сестрицу в охапку.
— Тише, девочка, тише… так оно бывает… а вы что вылупились? Идите вон, дровпринесите, чтоб на ночь хватило.
Вышли.
Не то, чтобы такая уж надобность в дровах, но да, там мы лишние. Ледяной ветер хлестанул в лицо, а стало быть, температура падает. Закат догорал алым, намекая, что ночь будет морозною.
— Это недопустимо, — Мишка был хмур. — Как можно…
— Помолчи, а, — попросил я, ёжась на ветру.
Хотелось в тепло.
И упасть. И отключиться. Можно даже насовсем. И где-то там, в глубине, я готов был сам захныкать, как дитя малое.
— Дядька Еремей не обидит, — Метелька поёжился. — Пошли и вправду дров принесём. Хорошо б, чтоб нормально так приморозило. Когда ледок крепкий, идти будет проще, хотя всё одно далече не выйдет. У нас там тоже болото имелось, близ деревни. Не сказать, чтоб великое, но да… по зимнему времени мы туда бегали. За мхом. Мох болотный, он в хозяйстве очень даже пользительный. Ну и летом ходили, если по краюшку.
Метелькин голос звучал на редкость спокойно, убаюкивающе. А я выдохнул, подумав, что у каждого свой способ не сойти с ума. Мишка вон вперился куда-то взглядом, стоит, покачивается с пятки на носок и обратно. И видно, что хочется ему ударить.
Хоть кого-нибудь.
Выплеснуть злость. И обиду. Вовсе… ему, наверное, вообще хреново. Жил себе, не тужил. Ну да, может, родня не сильно жаловала, но так и не отказывалась. Состояние было. Дело было. Перспективы какие-никакие, что в роду, что вовне, тоже были. Даже план имелся, как понимаю, вполне внятный и реализуемый.
А тут…
— Мишка, — я заговорил, понимая, что надо его на что-то переключить. — Слушай… ты ж с артефактами работал?
— Скорее с артефакторами, — он не повернулся в мою сторону.
— Один хрен.
— Вот… не ругайся. Это некрасиво.
— Зато на душе легче, — я пожал плечами, чувствуя, что долго мы не простоим. Ветер и вправду накатывал ледяной, порывистый. И снег вон вьюжит-кружит. — Я про другое. Этот артефакт, «Перо архангела»… в общем, его ж не так просто сделать?
— Непросто? — Мишка соизволил-таки повернуться. А ведь выскочил, как был, в одной рубашке. Нет, чукча, может, холода и не чувствует, но всё одно не дело. — Это мягко сказано.
— То есть, вот просто любой мастер не справится?
Это я и сам понимаю, но мне надо, чтоб он думать начал не про порушенную жизнь, а о деле.
— Любой? Да и не любой. Я вообще не уверен, что такие мастера есть, — Мишка-таки поёжился. Значит, не такой и холодостойкий он. — Где тут дрова-то?
— Так, вона, видишь, крыша скатом, — влез Метелька. — Разумно. Давайте, я гляну, чего там… а про ваши перья вы уж во внутрях потолкуете, пока в конец не околели.