ом этого милого места. Надо сказать Еремею, чтоб погодил и не угробил ненароком.
И Таньку сюда привести. Не в подвал. В дом.
Тут тепло и кормят.
И глядишь, если хорошо по закромам пошарить, целительские артефакты отыщутся. Должны бы. Всё это я изложил Мишке, занятому распутыванием ремней.
— Да. Пожалуй. Ты прав… действуй.
И девицу поднял.
Бережно так.
— Я её знаю, — сказал он тихо.
А вот это уже хуже.
— В Городне нас представляли. Это племянница городского главы.
Вот тут я присвистнул. Это… это выходит, что не просто так девка? А племянница… они там совсем страх потеряли? Её ж искать будут. Если уже не ищут. А если ищут, то… не придут ли сюда?
Рано или поздно придут.
Место ведь известное, и властям — тут я готов был поклясться — тоже. Что ж, стало быть, ожидание отменяется. Надо отогреваться, мыться, отдыхать и валить.
За Татьяной отправился Еремей, сказавши, что его знакомец обождёт. А вот детям в тепло надо. И тут я не стал спорить.
Пока Еремей ходил, я делом занялся. Отволок тела за сарайчик, чтоб глаза не мозолили. И в сарайчик заглянул. Во все. Осмотрел найденные машины, отметив, что, может, выглядят те развалинами, но вот изнутри ничего, вполне приличные. Грузовик с широкими колёсами так и вовсе глянулся. В кабину мы не влезем, но вот кузов просторный, и тент поверху имеется, который защитит, что от дождя, что от снега. Внутрь же одеял перетащить можно.
Подушек.
И в целом всякого-разного. В любом случае лучше, чем ногами.
Теперь ещё с документами решить бы… хотя если не соваться на главные дороги и как-нибудь местечковыми, просёлочными, то и без них сколько-то проедем.
— Савелий, — Михаил сам отыскал меня.
— Тут я, — я заглушил мотор. — Чего?
— Эта девушка… что мы с ней делать будем?
— Понятия не имею.
— Но… — братец нахмурился. — Мы её не можем оставить тут.
— Не можем, — согласился я. Оставлять полуобморочную девицу в доме, полном трупов, действительно не самая гуманная затея.
— Но и брать с собой тащить, в Петербург…
— Тоже фигня.
— Она пока она спит. И я сделаю, чтобы спала и дальше. К счастью, её душа не успела уйти далеко.
— Что там вообще было-то?
Я вышел из сарая и огляделся. Ага. Еремей в воротах. Танька, Тимоха и Метелька тут же. Метелька возится, толкает створки. Правильно, двери закрывать надо. А вот на охрану теней выпущу.
— Сложно сказать. Она истощена. Её энергетические контуры начали разрушаться, как и в целом тонкое ядро. Я никогда такого прежде не видел.
— Я тоже.
— Ты очень странный, — братец не сводил с меня взгляда. — Возможно, тебе пришлось рано повзрослеть. Но ты ведешь себя не так, как должен.
Ну да. Палюсь. И каюсь.
— Претензия?
— Нет. Скорее мне сложно привыкнуть к твоим манерам. Но я постараюсь. Что до девушки, то не могу пока объяснить. Шаманы видят мир иначе, чем обычные люди. Или дарники. Мой дед был тем, с кем говорили духи. Не только предков или ушедших, но и те, что живут на вершинах гор. Матушка говорила, что их крылья горят небесным огнём. Их дыхание рождает бури. Их сердца — зеленые камни, в которых сохраняется сама суть Вечной Зимы. И чем старше дух, тем больше его сердце. А ещё она сказала, что сильный шаман способен взять это сердце, если отдаст духам взамен что-то очень важное. Её отец собирался отдать её.
Вот чую эту семейную сказку мне сейчас не просто так рассказывают. А потому машу рукой Метельке, мол, в дом идите.
— Он сам отвёл её на вершину Белой горы. Он напоил её отваром из семи трав. Он смазал её лицо жиром, а в руки дал чашу со свежей кровью. И мать говорит, что сидела там, зная, что умирает. А когда спустился дух, она посмотрела в его глаза. И те были белы, как первый снег.
Нет, нам тут только духов не хватает.
— Она говорила, что её охватил и ужас, и восторг. И ещё она слышала его голос, и отвечала. Она не помнит, что именно дух говорил ей. И что она говорила ему. Но когда очнулась, в пустой чаше, где была кровь жертвенного оленя, лежал камень.
— Дай угадаю. Она отдала его?
— Она собиралась спуститься, но начался снегопад. Когда дух умирает, всегда идёт снег. Долго. В тот раз снегопад длился семь дней. Но она нашла путь. А ещё — чужаков, которые решили, что достаточно сильны, чтобы подняться на самую вершину. Многие из тех, кого занесло снегом, были уже мертвы.
Но не все.
И чудесное спасение состоялось. В результате, как понимаю, Илья Воротынцев преисполнился благодарности и назвал спасительницу сестрой. А она, прикинув, что возвращаться к папеньке-шаману не вариант — вдруг бы решил повторить удачный опыт? — сменила место жительства.
Почти хэппи-энд.
— Так а с камнем что?
— С камнем… не знаю.
— В смысле?
— В прямом.
— Ты не спрашивал?
— Матушка сказала, что это не то знание, которым она готова поделиться.
— И ты не настаивал?
На меня поглядели с печалью, как на человека, которому надо было объяснить некую важную вещь, однако вряд ли доступную его пониманию.
— Кто я, чтобы требовать ответа от своей матушки?[1]
Эм. Действительно.
Не понимаю.
— Не дело детей осуждать родителей.
— Слушай, Мишка, а тебе воспитание на мозги не давит?
Вспыхнул. Прям подобрался весь.
— Я в том смысле, что оно, конечно, хорошо, когда человек политесы знает, но иногда они лишние. Вот… камешек непростой, так? И байку ты мне эту рассказываешь не потому, что вдруг язык зачесался. А значит, понимаешь, что оно тут каким-то боком прикручено…
— Каким-то, — Мишка криво усмехнулся. — Именно, что каким-то. Я начал этот разговор, поскольку мои способности ничтожны. Я не шаман и не должен был бы вовсе наследовать сил. Однако или воздействие то, или дар духа, или камень…
То ли звезды встали в нужную позу, когда наш папенька с маменькой его сошёлся. То ли сам папенька. Но это я при себе оставил, потому как всё же не стоит лишний раз человеческое терпение испытывать.
— Я вижу кое-что. Ощущаю. Смутно. Поэтому я просто не уверен, насколько я могу доверять себе и этому дару.
— Да говори уже.
— Мне кажется, что девушка подверглась такому же воздействию, что и твой брат. Точнее весьма схожему.
Мой? Наш он. И это про Тимоху?
— Так…
— Я не могу аргументировать свои ощущения, поскольку это именно ощущения. Ничего конкретного, но…
— Что-то есть?
— Да. Именно, что-то… — он щёлкнул пальцами. — Тем более, что предыдущее… то есть изначальное или правильнее будет сказать первое воздействие случилось довольно давно. И Тимофея лечили. Целительская энергия, даже направленная просто наугад, заставила организм восстанавливаться. А значит, следы воздействия начали затираться. Или правильнее — размываться. Это как над раной нарастает кожа, мышцы. Или вот кость срастается, хотя составлена неправильно.
Доходчиво.
— А потом он попал под второй удар. Света.
— И кость не выдержала?
— Да. Но Свет не навредил. Я бы сказал, что он вскрыл рану, вот как ты Еремею. Вычистил. Выжег. И в то же время снова разрушил связь души и тела. И на сей раз куда глубже, сильнее, чем изначально. У этой же девушки изменения лишь начались. И это хорошо.
— Для кого?
— Для неё. Она сильно истощена, но в целом не стоит опасаться, что она погибнет или лишится дара. Отдых и целитель помогут. И для Тимофея хорошо. Я теперь вижу, откуда началась болезнь.
— И сможешь вылечить?
— А вот здесь обещать не рискну.
Славный он. Честный.
— Ты говорил, что он всё равно страдал. Случались приступы. И я ощущал… неладное. Скажем так. Следовательно, его восстановление шло неправильно.
— Перелом срастался криво?
— Да. В теории теперь кость опять сломали. И если её поставить верно, то… правда, я не знаю, смогу ли.
— А варианты? Целителя искать?
— Тот, кто работал с ним, был хорош, если Тимофей протянул столько. Целитель не поможет. Шаман нужен.
— Ну… — я глянул на мрачно-торжественную физию братца. — Тогда нам, можно сказать, повезло. У нас вон один имеется.
А ещё подвал с установкой.
И человек, который просто жаждет со мною побеседовать. А вдруг и вправду скажет чего полезного.
[1] Следует понимать, что в 19 в отношения между детьми и родителями были несколько иные. Патриархальность в первую очередь про отношения старших и младших, причём порой чины и положение младших в обществе не имеют значения. Так, к примеру, Дмитрий Владимирович Голицын, прославленный московский генерал-губернатор, не мог позволить себе сидеть в присутствии матери без её разрешения. А после женитьбы без разрешения, и вовсе оказался в весьма неудобной ситуации. Наталья Петровна в приданое дочерям дала по 2 тысячи душ, а сыну Дмитрию — только имение Рождествено в 100 душ и годичное содержание в 50 тысяч рублей. По просьбе императора Николая I она прибавила ещё 50 тысяч рублей ассигнациями. Только по кончине матери, прожив всю жизнь, почти ничего не имея, за семь лет до своей смерти, князь Дмитрий Владимирович стал владельцем своих 16 тысяч душ. Конечно, как правило отношения были помягче, но не те, когда правильно воспитанный ребенок мог что-то там потребовать.
Глава 33
«Товарищество высшей парфюмерии Альфонса Ралле и Ко предлагает к вашему вниманию все виды благовонных товаров: мыла, духи, одеколоны, пудру, помады для волос, крема и прочие, изготовленные на старейшей фабрике с применением новейших технологий» [1]
Листокъ
Лампадки дымили. И огоньки их отражались в золоте окладов. Святые угодники равнодушно взирали со стены и присутствие теней, кажется, беспокоило их ничуть не больше, чем человек на ковре. Он лежал на спине, крепко стянутый по рукам и ногам, с полотенчиком во рту, в которое вцепился зубами.
— С зубами и вытащу, — сказал Еремей почти нежно. — Ты ж меня знаешь, поганец.
Кажется, и вправду знал, если зубы разжались и полотенчико выскочило.