Веселая, дружелюбная Верочкина любовь делала исподволь свое дело. Юра менялся к лучшему. Он поздоровел, вырос, стал смешлив, даже проказлив, что несказанно ее радовало. Наконец-то выучил буквы и начал читать по-настоящему. Обнаружил способности к рисованию. Вера купила ему карандаши, краски, альбом и с материнской гордостью показывала его рисунки всем, кто соглашался смотреть (Шунечке, разумеется, и не предлагала). В альбоме больше всего было портретов Кузьмы, который вдохновлял Юру, как Саския — Рембрандта. В общем, дело шло на лад: Юра, выросший, похорошевший, с милой улыбкой на открытом лице, стал ей радостью, гордостью, помощником в доме, в саду. Смеясь, они пели вдвоем старый-престарый романс про белую чайку (особенно дорог был ей этот романс), и она рассказывала Юре про море (он никогда не видел моря), про чаек (он их видел на Чусовой) и про свою встречу с Александром Ивановичем («В это время из-за камня выходит человек, и это был твой папа»...).
Юра уже прожил у нее больше года — скоро ему должно было исполниться восемь лет. Пора в школу... Вера загодя закупила тетрадки в косую линейку, пенал, ручку, резинку с зайцем... Наступит осень, и ее сын (он был ее сыном, был!) пойдет в школу, принесет пятерку... Что там — пятерку! Пусть двойку!
Но вот однажды вечером Александр Иванович пришел мрачноватый — брови вместе — и сказал:
— Собирай Юрку. На днях повезу его в интернат.
Ее словно ударило...
— Как? Зачем? Какой интернат?
— Для сирот военнослужащих, в нашей же области. Хлопотал, приняли. Мальчишка все равно что сирота. Мать неизвестно когда выйдет, и выйдет ли. Пора его пристроить к делу. Все. Все рисуночки, Кузьма, бабьи фокусы — побоку. Должен расти мужчиной. Условия в интернате прекрасные — дисциплина, обучение — все.
— Он бы мог ходить в школу здесь, в поселке...
— Хороша школа! Учителя сами не знают, чему учат.
— Я бы ему помогала...
— Воображаю. А еще мог бы ему помогать Кузьма.
— Я...
— Верочка, вопрос решен. Ясно?
— Ясно...
— В общем, собирай мальчишку. Одежду вычисти, белье постирай, носки перештопай. Через неделю я сам отвезу его.
...Поезд ушел. За пыльным окном пропало бледное Юрино лицо. Так и не успела толком попрощаться: мальчик, как всегда, дичился в присутствии отца. Отвернулся. Запомнилась пушистая щека, нежное ухо, тонкая шея в белом воротничке, но не взгляд, взгляда не было. Увезли сына. В голове все еще стучали колеса, увозившие сына. Она села в казенную машину и поехала домой степью, голой как стол. Дома было пусто, узенькую койку из столовой надо было убрать. Вера стала на колени перед этой коечкой, опустила голову на детскую подушку, пахнувшую миндальным мылом, и на несколько минут замерла. Потом встала и принялась за работу.
Шунечка вернулся через неделю.
15
— Вера, это ты?
Кто-то заглядывал в окно со двора. Невысокая стройная женщина в беретике, в детских туфлях... Неужто Маша?
— Машенька! — завопила Вера немузыкальным голосом и кинулась к двери. И точно — Маша! Чудо чудное, диво дивное!
— Сама приглашала, а сама не ждешь, — смеясь, говорила Маша. — Ну, как, принимаешь гостью?
— Еще спрашиваешь!
Объятия, поцелуи. Поцелуи, объятия. Конца им нет. У Веры — слезы, у Маши — нет, но тоже, видно, обрадована.
— Красиво у тебя.
— Нравится?
— Очень нравится. Только, должно быть, массу времени это стоит. Времени и сил. Души.
«Любви, — подумала Вера, — про любовь не забудь».
— Машенька, раздевайся, устраивайся. Где твои вещи?
Вещей был крохотный чемодан, не чемодан даже — баульчик. Старенький, потертый, с испорченным замком, веревкой перевязанный, чтоб не открывался. Вера опять прослезилась, глядя на ту веревочку, — как похоже на Машу!
— Спать будешь здесь, в столовой. Нравится тебе?
— Слишком нравится. Лучше все это не было бы так роскошно. Я к роскоши не привыкла.
— Бог с тобой, какая роскошь? Обыкновенный уют.
— Обыкновенный уют и есть самая большая роскошь.
...Бог ты мой, все та же Маша, и волос из уса торчит.
— Ну, садись же, рассказывай. Как живешь?
— Нормально. Работаю как оглашенная. В этом году оперировала грыжу, делала две резекции желудка... Без осложнений.
— С мужем не помирились?
— Что ты! Я еще с ума не сошла.
— За другого не собираешься?
— Пока нет.
— Только пока?
— Думаю, что вообще. Сошлась с женатым.
— Да что ты?! — ахнула Вера.
— Вот, так получилось.
— Любишь его?
— Ужасно.
— Больше всего на свете?
— Угу.
— И как же ты... Не стыдно тебе, что женатый?
— Не стыдно.
...Ну и Маша. Только подумать: сошлась с женатым — и ничего. Даже как будто гордится. Это еще надо усвоить...
— Что же это мы с тобой: болтаем-болтаем, а тебе надо умыться с дороги, переодеться, покушать...
— Переодеваться мне не во что, умоюсь охотно, поем тоже.
Какой-то у Маши стал телеграфный стиль. Вера отвела ее в свою «ванную» — угол за перегородкой, где стояли тазы, ведра, кадки с водой, фикус, где полно было пышных розовых полотенец, где даже висело зеркало. «Стародворянская обстановка», — сказала Маша.
— Это еще что! Скоро мы настоящую ванну поставим, воду проведем, канализацию. Здесь у нас будет душ, а здесь — смотри — уборная. Верно, уютно?
— Как в «Гранд-отеле».
Лицо Верочки сияло гордостью за свой дом, свои труды, будущий водопровод, канализацию...
Когда Маша умылась, она накормила ее обедом, сокрушаясь, что не знала заранее, а то бы...
— Еда была прекрасна, — сказала Маша. — Нет, еда была прелестна.
— Ну, какая это еда? Вот завтра я тебя накормлю настоящим обедом. Ты не знаешь, что такое настоящий обед?
— Знаю. Тот, которым ты меня накормила. Сверх этого будет уже безнравственно.
После обеда Верочка с Машей сняли туфли, завалились на супружескую тахту, по уши в подушках, и начали болтать. Главным образом про любовь — вечная женская тема, никогда не иссякающая. Маша рассказала, как встретилась с «женатым», как у них все получилось, как впервые поцеловались, что сказал он и что она ответила...
— А как жена? — спрашивала Верочка.
— Обыкновенно. Жена как жена. Существует.
— И он.... не хочет на тебе жениться?
— Хочет, да не может. Там не только жена, там дети.
— Дети... я и не знала.
— В том-то и горе. Будущего у нас нет. Мы о нем и не заговариваем. Любим друг друга — и все.
— Смелая ты.
— Да уж куда смелее. Совсем с ума сошла. Знаешь, что я затеяла? Родить ребенка.
Вера обомлела:
— Да что ты?! Врешь!
— Провалиться мне на этом месте.
— И... давно?
— Четвертый месяц. Отступать поздно. Решение глупое, но принято сознательно.
Вера молчала.
— Ну, что молчишь? Мое дело пропащее. Ты про себя расскажи.
Вера рассказала про себя: как жила, какие были трудности быта, как Юру воспитывала, как его полюбила, как пришлось его отдать...
— Фью, — присвистнула Маша совсем уже по-мальчишески, — ну и с лешим же ты себя связала.
— С каким лешим? — не поняла Вера.
— Да с твоим Шунчиком. Настоящий леший, и брови такие же.
Вера обиделась:
— Брови у него прекрасные. Соболиные.
— Пускай соболиные, и все-таки он леший.
— Нет, не леший.
— Нет, леший.
— Не говори так. Я же его люблю. Ты сама любишь, должна понять.
— Знаешь что? — сказала Маша Смолина. — Я сейчас поеду.
— Куда? — не поняла Вера.
— Обратно. К себе домой.
— Ты с ума сошла!
— Ничуть. Я приехала с тобой повидаться, а не с Шунчиком. Мне он противен. Видеть его не хочу.
Маша вскочила с тахты, надела ребячьи туфельки на маленькие ноги, взяла баульчик, плащ, помахала рукой.
— Ну, прощай, милая, не огорчайся, еще увидимся. Спасибо за прекрасную еду. Нет, прелестную еду.
— Неужели ты это серьезно?
— Вполне серьезно. Целуй и прощай.
Поцеловались. Вышли во двор.
— Дай хоть провожу тебя.
— Не провожай. Я на попутном.
Вера, растерянная, глядела Маше вслед, что-то в ней рвалось, тянулось за уходящей; так, говорят, домашние гуси хлопают крыльями, видя, как летят дикие, — хлопают, гогочут, тянут шеи... Вот и в Вере все хлопало и гоготало... Ловкая, небольшая фигурка шла по дороге к станции. Ее обогнал грузовик, она помахала плащом, просясь на борт, грузовик остановился, Маша птицей вспорхнула на колесо, оттуда — в кузов, а дальше все застлало поднявшейся пылью. Уехала...
Вера вернулась в дом, прибрала тахту, взбила подушки. Словно и не было здесь никаких диких гусей... Села шить — Шунечке рубашку. Швейную машину недавно приобрели. Солнце село, в комнате стало темнеть, а она все шила да шила. Швы, как учила ее мать, проходила зубами — ровнее ложились.
Вот и шаги на крыльце. Пришел Александр Иванович, окликнул ее:
— Верочка? Здесь ли ты, моя дорогая?
— Я здесь, — сказала Вера и вышла ему навстречу.
16
Часы тикают, а время идет... Вот уже десять лет, как они женаты. Вера пополнела, раздалась в плечах и бедрах, но все так же светла лицом, незабудками глаз, все так же мило, картавым хвостиком, заканчивает свое «р». Александр Иванович, Шунечка, постарел немного, голова, сжатая с боков, кажется выше, строже, виски поседели, разлохматились соболиные брови. Детей у них нет, так с того разу и не было. Вера теперь и не жалеет, что нет ребенка, — при такой жизни, в разъездах да хлопотах, был бы он ни к чему. А судьба тем временем все гоняет их из края в край, из степи в город, из города в тундру, из тундры на сопки, на острова, и везде надо устраиваться, обрастать бытом, жить. Вера всему выучилась, за неделю ухитрялась прижиться, обставиться, обзавестись. Научилась укладываться в дорогу, отбирать самое нужное, без сожаления расставаться с лишним, на новом месте одной салфеточкой на столе, одной веткой в вазе создать дом. Везде, куда ни забросит судьба, Александр Иванович Ларичев на хорошем счету — командир строгий, толковый, разумно требовательный