вницу и выходить в свет.
— Ох, госпожа… — Мариса прижала к румяным щекам широкие ладони. — Они ведь будут судачить… Обсуждать вас. Осуждать! Они ранят вас в самое сердце…
Должно быть, это потому что прежняя Анна была такой.
Ранимой. Нежной, как цветок.
Она была молодой — это точно. Наивной, возможно. И она любила герцога. И наверняка боялась чужого мнения.
Быть обманутой женой — и нынешнюю Анну в прошлой жизни это подкосило.
Так подкосило, что она…
…теперь здесь, если выражаться мягко.
А Анна прежняя? Бедная девочка…
На глаза навернулись слезы, и новое пламя ярости поднялось в душе.
Нет уж! Не будет Анна новая сидеть в глуши. Она выйдет в свет. Его сиятельство ожидает увидеть заплаканную влюбленную овечку?
Его ждет сюрприз.
— Не переживай, — успокоила Анна Марису. — Никто меня уже не ранит. — Добавила серьезным тоном: — После визита Дрюмора мне следует быть на виду, а то мало ли, объявит герцог меня снова мертвой… Все и поверят. И не проверят. А там, глядишь, и правда разберутся со мной по-тихому…
Она решила немного поменять стратегию. С одной стороны, Драконий дол — крепость, как считает Орра. И это так. Но, с другой стороны, он же и западня. Герцог объявит ее мертвой, и для всех она умрет. Никто не поедет выяснять правду.
Дело останется за малым — воплотить слова в реальность. И пусть это будет не так просто, на помощь никто не придет.
Никто…
— Госпожа, ужас какой! — Лицо Марисы стало белым, как известняковая плита. — Страшно-то как!
— Во-о-от, — продолжила Анна. — Поэтому мне нужно в свете показаться. И быть счастливой и радостной, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что я с горя на себя руки наложить могу решиться.
В тот же вечер она, вспомнив давний совет Марисы, начала вести дневник воспоминаний.
О себе прежней.
О той жизни.
О том… своем… или уже не своем мире.
Сначала казалось, что будет очень скучно. Грустная история Анны Сергеевны Орловой — пройденный этап. Но постепенно она втянулась в процесс. Пришлось напрячь память — хорошее, однако, упражнение. Из-под пера, показавшегося поначалу жутко неудобным, на бумагу посыпались знаки.
Ее судьба.
Ее быль, обернувшая странной сказкой в один миг…
Никогда прежде Анна не мыслила себя писательницей, даже блогов, как некоторые сверстницы, не вела. За недолгое время пребывания в паре соцсетей написала пару-тройку дежурных постов с поздравлениями на праздники…
А тут как-то само пошло.
Она зачитала результат Марисе, та пришла в восторг.
Похвалила:
— Хорошо получается! Пишите еще, госпожа.
— Напишу, — пообещала Анна, а сама в окно посмотрела.
Снова дождь.
Осень, понятно… Но здесь, в Драконьем доле, дождь решает слишком многое. Орра сказала, в ливень дорога размывается так, что немудрено застрять. В особенности если с товаром.
А Анна именно с товаром и хотела. Раз уж ехать — так ехать. Сначала же надо на ярмарку на Репейный холм — они уже и так затянули.
Орчиха успокаивала — успеем, а Анна испереживалась вся. Марисе пришлось отпаивать госпожу мятным чаем.
Вдыхая успокаивающий аромат, Анна просчитывала свои дальнейшие действия. Загрузить раковины и бутыли с сидром в обе грузовые повозки. Доехать до ярмарки. По возможности продать все. Большую подводу отослать обратно в имение, на тарантасе же поехать к Маргарет.
Она решила все же к сестре. Та ведь приглашала… Еще обидится, если Анна остановится в гостинице. Лишние ссоры не нужны.
Анна собралась написать той о задуманном визите, но сестрица опередила. В ночи примчалась птица с коротким посланием. Там, как в телеграмме, было сказано, что Маргарет как только, так сразу приедет к Анне сама.
Так и случилось.
Младшая прискакала днем. Верхом. В сопровождении охранника и служанки.
Влетела в дом, благоухая духами, и, немедленно потребовав к себе растерявшуюся Анну, заключила ту в объятья.
— Ани, милая, здравствуй! — Томный, изысканный запах смешанного с розой цитруса быстро затопил коридор и кухню. — Как твои дела? Ты страдала? Ты голодала? Ты так похудела… — Она разомкнула объятья. Мелкими шажками отбежала в сторону и принялась любоваться Анной, как картиной. — А вообще, ты выглядишь свежей. И румяной. И здоровой… Эта глушь тебе однозначно к лицу, да-да!
На алых пухлых губах расцвела счастливая улыбка.
Маргарет походила на старшую сестру, но выглядела гораздо ярче. Будто все общие черты были выкручены в ней на максимум. Ее глаза сверкали, как звезды. Волосы вились крупными кольцами, в отличие от Анниных русых, неестественно черными, угольными. Пышная грудь ходила ходуном над тончайшей талией.
— У меня все хорошо. — Анна улыбнулась в ответ. — Как видишь. Есть кое-какие проблемы, но это все из-за… Ну ты сама понимаешь.
И она старательно изобразила на лице то самое выражение, которое означает «только не расспрашивай меня о случившемся».
Имелись в виду предательство и развод.
Анна не знала, как поаккуратнее подвести разговор к истории с потерей памяти, и очень боялась, что сестра разоблачит ее. Но Маргарет, к счастью, была настолько увлечена собой, что, кажется, и не заметила никаких перемен.
А может, они были не столь разительны, как Анне думалось.
— Все понимаю. — Маргарет взяла ее за плечи и легонько встряхнула. Отпустила. Прижала палец к губам. — Тс-с-с! Об этом негодяе, предателе, вонючем борове и похотливом козле Генрихе мы не говорим. Точка. Только радостные беседы. Только легкость и непринужденность жизни… — Она снова оглядела Анну с художественным интересом. — Что на тебе за лохмотья? Нужно было написать мне, и я бы привезла тебе лучшее платье. Самое лучшее!
— Да кто меня тут в платье увидит? — ляпнула Анна свое привычное, родное, иномирное.
Лучшие платья она всегда носила только по большим праздникам. А самое лучшее, купленное у фарцовщика в восьмидесятые (сказали, что оно из французского дома моды), не надевала вообще никогда. Даже этикетку не отрезала…
Даже не примерила — боялась испачкать или порвать ненароком.
Платье так и осталось в той жизни на дальней полке лежать нераспакованное…
Анна вздохнула.
Маргарет тоже вздохнула.
— Ты всегда была излишне скромной. И зря.
— Какая уж есть… — Анна потянулась к кастрюлям. — Ты голодная? Покормить тебя?
— Покормить? — Маргарет озадаченно села на стул. Вопросительно посмотрела на Джину и Ирму. На Марису. На собственную тихую служанку. — Не откажусь, пожалуй.
Верная камеристка мягко оттеснила Анну от печи, настойчиво пододвинула ей стул и принялась хлопотать с тарелками.
— Ты сама-то как? — Анна поняла, что с ролью своей предшественницы справляется довольно плохо, неправдоподобно, и решила увести разговор в другое русло. — Примчалась, как ветер, по такому дождю. Там же дорогу размыло…
— Я верхом, — отмахнулась Маргарет. — Взяла охотничью лошадь. Она проходит… Карета бы, конечно, застряла. — Ее лицо вдруг скривилось от омерзения. — Я видела этот ужасный тарантас! Кошмар какой-то… Этот негодяй… Этот… — Вспомнив, что герцога они не обсуждают, младшая подавилась заготовленной порцией оскорблений и недовольств. — Я молчу. Я не напоминаю… — Поправила прическу. Покрутила на пальце блестящую прядь. — Как тебе цвет, кстати?
— Очень красиво, — сказала Анна.
— Кайл сделал краску. Сам смешал ингредиенты. Мне правда идет? — Маргарет кокетливо тряхнула густой шевелюрой.
— Очень.
— А Люсиль Бевс сказала, что черный меня старит…
— Не слушай. Тебе идет.
Ей правда шло. Анна не льстила и не лукавила.
— Хочешь так же?
— Нет.
Маргарет пропустила отказ Анны мимо ушей.
— Я краску и тебе привезла. Еще румяна и пудру. Помаду. Все из королевского заказа. Кайл разрешил оставить немного, когда его сделал. А потом пожалел, представляешь? — Сестра озорно хихикнула. — Думал, я вообще все себе оставить захочу. Испугался, что я выпотрошу из королевских посылок всю краску, и его величеству будет нечем закрашивать седину на кудрях. — Она звонко рассмеялась, после чего резко посерьезнела. Сунула руку в поясную сумку и достала оттуда кошель. Протянула Анне. — Возьми-ка. Тут немного. Я в этом месяце на мели — проигралась на скачках. Но лучше, чем ничего…
— Что ты. Не нужно…
В прошлой жизни Анна всегда отказывалась, если так предлагали. Это было негласным правилом хорошего тона. Обычной вежливостью.
— Бери, — заявила Маргарет с железной настойчивостью. — Не смей отказываться. Ты не должна жить, как нищая оборванка… Да тут мало совсем.
— Я отдам.
— Отдашь, когда в состоянии будешь.
Сестры побуравили друг дружку взглядами. Синхронно кивнули.
Договорились.
— Обязательно купи на них себе нарядов, — велела младшая.
Анна не выдержала:
— Но, Маргарет! Я не могу кормить своих людей похлебкой из нарядов.
— Ах… — Сестра недовольно оглядела кухню. — Да… Я и забыла, что в захолустьях надо выживать, а не жить.
Прозвучало это крайне осуждающе.
— Зато тут воздух чистый. Для здоровья полезный. И вода… — заступилась Анна за Драконий дол.
— О-о-о! — Маргарет с театральным трагизмом закатила глаза. — Вот Кайл мой, городской житель, тоже считает, что деревня — это радость и счастье, бабочки-цветочки! Наивная душа. Тут зимой даже с деньгами толком не прокормиться. И не проехать.
— И что ты мне предлагаешь делать? Какие варианты?
Анна уперлась в стол локтями и тяжело уложила голову на сцепленные пальцы.
— Живи у меня. — Так Маргарет написала в письме и мнения своего не изменила. — А если не хочешь в столицу, можешь в Мирабу поехать. Там дом пока пустует за ненадобностью…
— Я не могу бросить людей.
Что бы по этому поводу ни думала прежняя Анна, Анна нынешняя решила озвучить главную причину.
Попала в точку.
Прежняя Анна, как выяснилось, поступила бы так же.
— Ты неисправима, — покачала головой младшая и прищелкнула языком. — Ты слишком добросердечная, Ани. Доброта — благо. Пожалуй… Но следует же знать меру!