éducation sexuelle на чистый английский язык. Оказалось, это занятие в самом деле похоже на хоккей или игру на пианино – в нем, если достаточно часто упражняться, можно достигнуть удивительных высот.
Конечно, все это продолжалось лишь несколько недель. Гарри ушел добровольцем на фронт и хотя прислал ей пару писем, чувства скоро охладели. Когда немцы захватили Францию, организация «Свободная Франция» переехала в «Долфин-Сквер» и устроила там штаб-квартиру. Ко времени, когда пришло последнее письмо от высокого детектива, Джульетта уже завела роман с французским офицером, расквартированным по соседству.
– О-ля-ля, мисс, – сказал Сирил.
1950
Regnum Defende[57]
Джульетта угробила утро на чтение учительских отзывов о передаче «История: взгляд назад». (А как еще можно смотреть в историю, спрашивала она себя, если ты, конечно, не Кассандра?) Эта серия передач тоже принадлежала Джоан Тимпсон, а теперь свалилась на Джульетту. Джульетта даже обрадовалась, когда в ее кабинет бочком пробралась фройляйн Розенфельд, прижимая к груди немецкий словарь, как пластрон кирасы, и сказала, что «ищет Бернарда».
– Бернарда? – вежливо удивилась Джульетта.
– Мистера Прендергаста.
Джульетте никогда не приходило в голову, что у Прендергаста может быть имя.
– Нет, я его сегодня вообще не видела. Я могу чем-то помочь или вам нужен именно он?
– О, ничего конкретного. – Фройляйн покраснела.
Господи боже милостивый, подумала Джульетта. Фройляйн Розенфельд и Прендергаст. Кто бы мог подумать?
Джульетта дошла до Национальной галереи, уселась на ступени и съела свой обеденный сэндвич, одновременно без особого пыла разгадывая кроссворд в «Таймс». Сэндвич был с унылой рыбной пастой, от которой Элизабет Дэвид, вероятно, пришла бы в ужас, причем с полным правом. Со ступеней Национальной галереи было удобно наблюдать за возможным приближением сумасшедших венгерских женщин.
Но за ночь хотя бы рассеялся туман, и теперь Джульетта видела набухающие почки на деревьях и даже различала за шумом лондонского дорожного движения, как самозабвенно поют птички, готовясь к весне. Одни сплошные перышки, подумала она.
Джульетта посмотрела на часы, сложила газету, скормила недоеденные корки голубям на Трафальгарской площади и вошла в здание.
Она шла по пустынным галереям среди благочестивых мучеников, кровавых ран и очей, возведенных горé в молитвенной агонии. Невозмутимая Англия восемнадцатого века, с лошадьми, собаками и модными костюмами, ее тоже не взволновала, как и миленькие французские аристократы с их безмятежным неведением о надвигающемся терроре. Джульетта решительным шагом прошла мимо. Ее влекла иная цель.
«Ночной дозор». Перед картиной стояла скамейка, и Джульетта села, упражняясь, как ей казалось, в созерцании мрачности – хотя возможно, что картина, как и все остальное после войны, попросту нуждалась в чистке.
– Тенебризм, – сказал Мертон, садясь рядом и тоже глядя на картину.
Словно двое прихожан, случайно оказавшихся на одной и той же скамье в церкви. Рембрандта не любили ни он, ни она. Майлз Мертон предпочитал Тициана; Джульетта хранила верность прохладным голландским интерьерам.
– Тенебризм? – переспросила Джульетта. – Тень?
– Тень и свет. Одного без другого не бывает.
Джекилл и Хайд, подумала она.
– Chiaroscuro[58], если хотите. Tenebrosi[59] интересовались контрастами. Караваджо и так далее. Рембрандт, конечно, был мастером светотени. Я выбрал это место для встречи, потому что когда-то вы сказали мне, что в особенности восхищаетесь Рембрандтом.
– Я соврала.
– Я знаю.
– И вообще, – Джульетта уже не могла скрыть раздражения, – это не Рембрандт, это копия кисти Геррита Лунденса. «Рота капитана Франса Баннинга Кока», копия с картины Рембрандта. Там так и написано.
– Совершенно верно. Я решил, что в этом есть прелестная ирония. Оригинал, конечно, в Рейксмюсеуме. Он огромен – гораздо больше по размеру, чем копия Лунденса. А вы знали, что полотно Рембрандта вскоре после создания обрезали, чтобы оно влезло в определенный простенок в амстердамской ратуше? Бюрократический вандализм на службе дизайна интерьеров. Замечательно! – Его явно очень смешила эта история.
Джульетта положила газету на скамью меж собой и Мертоном. Теперь она предпочитала держаться от него на некотором расстоянии.
– Но кое-чего вы, возможно, не знаете, – продолжал он. – По еще более восхитительной иронии судьбы копия Лунденса была написана до того, как оригинал обрезали. Таким образом, теперь это единственное свидетельство оригинальной композиции «Ночного дозора» – такой, как она была задумана Рембрандтом. Подделка – хотя Лунденс не пытался никого обмануть – в некотором смысле правдивей, чем подлинный «Ночной дозор».
– Что вы хотите этим сказать?
Он засмеялся:
– Ничего. И вместе с тем – очень многое.
Они продолжали смотреть на картину в молчании.
– Вы долго не давали о себе знать, – сказал наконец Мертон. – Я уже начал думать, что вы сбежали.
– У меня были проблемы. – Она вытащила из сумочки записку и отдала ему.
– «Ты заплатишь за то, что сделала». – Он нахмурился.
– За мной следят.
Мертон опасливо дернулся, но оглядываться не стал.
– Здесь? – тихо спросил он.
– Я думала, это что-то серьезное, но оказалось, это лишь воскрешение из мертвых.
– Из мертвых?
– Нелли Варга.
– А, она, – сказал он. С заметным облегчением. – Боже мой, я ее помню. Одна из наших первых двойных агентов. Сумасшедшая. Она так тряслась над своей собакой.
– Мне сказали, что она утонула на «Ланкастрии».
– Да, мы так думали. Но в Сен-Назаре царил хаос. Полнейший хаос. Конечно, списки пассажиров толком не велись. Она вернулась в Англию через несколько лет после войны.
– С мужчиной?
– С мужем. Он, видимо, занял вакансию собачки. Она его подобрала в лагере беженцев в Египте.
– Она хочет меня убить.
– По какой-то определенной причине?
– Это я должна была присматривать за ее собакой.
– Правда? Я не знал.
– Собака погибла, когда была у меня под присмотром.
– Но ведь это уже древняя история?
– Только не для Нелли Варги. Я восхищена ее упорством. Или упорством ее любви.
– Откуда она вообще узнала, что это вы? И как вас нашла?
– Понятия не имею. Может, ей кто-нибудь сказал.
– И кто бы это мог быть?
Она вздохнула:
– Вы знаете, иногда мне кажется, что у меня конфисковали душу.
– О, Джульетта, – засмеялся Мертон, – какая вы стали загадочная! Вы что, боретесь с угрызениями совести?
– Каждый день.
Она мрачно уставилась на картину, потом встала со словами:
– Мне нужно идти. На Портленд-Плейс меня ждет Генрих Восьмой.
– Да, – сказал Мертон. – А мне надо возобновить знакомство с одной картиной Уччелло. Я с вами свяжусь.
– Нет! Не надо. С этим покончено. Вы же сами сказали.
– Я соврал.
– Я больше не собираюсь на вас работать. Вы же сказали, если я выполню для вас это одно, последнее задание, то буду свободна.
Она слышала свой голос – жалующийся, как у обиженного ребенка.
– О дорогая моя Джульетта! – рассмеялся он. – Никто никогда не бывает свободен. С этим никогда не бывает покончено.
Уходя, Джульетта оставила «Таймс» на скамье. Майлз Мертон продолжал сидеть, словно глубоко погрузившись в созерцание «Ночного дозора». Через несколько минут он взял газету, встал и ушел.
Она вообразила себя охотницей, Дианой, но оказалось, что все это время она была оленем и гончие уже смыкают круг. Мне следовало быть осторожнее, подумала она.
В момент высшего безумия вчера ночью она решила, что это Долли ее выслеживает, но быстро пришла в себя.
– Кто вы? – спросила она темный силуэт, сидящий за столом у нее в квартире. – Чего вам от меня надо? – Она твердой рукой нацелила маузер. – Я вполне способна вас застрелить, знаете ли.
И тут, словно по мановению невидимой руки, включился свет, и Джульетта увидела своего незваного гостя.
– Вы?! – удивилась она.
– Боюсь, что так, мисс Армстронг. Да опустите же пистолет. А то кого-нибудь пораните.
– Мы давно за вами наблюдаем, – сказал человек в пальто с воротником из каракульчи.
Джульетта увидела его, когда зажегся свет. Перед ним на столе стояла бутылка виски (Джульеттина!) и два стакана, причем его стакан был наполовину пуст. Сколько же времени он просидел в темноте? А свет зачем отключил – для драматического эффекта? Он, несомненно, склонен к театральности.
Сегодня на нем не было того пальто. В отличие от Джеффри, после войны он обновил гардероб. Он налил ей виски и сказал:
– Садитесь же, мисс Армстронг.
– У вас есть какое-нибудь имя? – спросила она.
Он засмеялся:
– Вообще говоря, нет. Мое имя вам ничего не скажет.
– Назовите какое-нибудь. Имя ведь ничего не значит. Это лишь метка для удобства. «Мистер Грин съел обед. Мисс Уайт похвалила шляпку». Иначе речь пойдет о ком-то или о ком попало.
– Или ни о ком. Называйте меня мистер Рыбарь.
Врет, наверняка. Ловец человеков, подумала она. Ловец девушек.
– Так что, «мистер Рыбарь», вам что-нибудь нужно или вы просто пришли меня попугать? Потому что испуга с меня уже хватит на сегодня. Кто вы вообще такой? Непохоже, что вы из МИ-пять.
Но если он не из МИ-5, то откуда?
– Все всегда сложнее, чем кажется, мисс Армстронг. Уж кому и знать, как не вам. У каждой вещи множество слоев. Как спектр солнечного луча. Можно сказать, что я существую в одном из невидимых слоев. Представьте себе, что я – из инфракрасной части спектра.
– Изволите говорить загадками, – сердито сказала она.
Взяла второй налитый им стакан виски и осушила одним неприятным глотком. От этого ей стало не лучше, а хуже. Она вспомнила про Борджа и их яды.