Найти того самого Бароневича, чьё имя Варька в сердцах бросила Тимуру в лицо, не составило труда. Вот только всё бесполезно. Мерзавец недоумённо хмурился, смачно чесал заросшую неопрятной бородой скулу и с искренним недоумением в голосе бормотал:
– Какой УАиО, паря? Ты с дуба рухнул, что ли? Да я даже не знаю, с чем эту штуку едят…
И ведь Тимур даже не спрашивал о деле. Лишь поздоровался (вежливо) и, криво улыбаясь, произнёс:
– Здорово. Помнишь меня? Мы в УАиО вместе учились.
Или кто-то очень сильно переигрывает, или..
– А ну-ка, иди сюда.
Кострин схватил бывшего одногруппника за грудки и вытянул его на лестничную площадку. В дверном проёме немедленно нарисовалась перепуганная девчонка в простом хлопковом халате и пронзительно заголосила.
Пронзительно, но недолго, потому как очки Кострин предусмотрительно оставил в бардачке, чтобы в случае чего не пришлось совершать лишних движений.
– А… так вы покурить, мальчики, – пролепетала девчонка, оправляя полы своего нехитрого наряда. – Только не задерживайтесь и пепел стряхивайте, пожалуйста, в мусоропроводный ящик, а то соседи ругаются.
– Какой покурить? – возмутился было Бароневич. – Я же бросил…
– Значит, снова начал, – рыкнул Кострин. – В глаза мне посмотрел живо.
Тот посмотрел, а через минуту, тихо всхлипнув, сполз по стеночке вниз, прикрыв затылком неприличное слово из трёх букв. Учитывая, на какой высоте это самое слово было написано и тот факт, что вместо средней буквы «у» была написана совсем уж неожиданная «ю», можно было сделать вывод, что это самоутверждался либо ребёнок лет шести, либо карлик-иностранец.
Хмыкнув своим мыслям, Тимур склонился над Бароневичем и, облокотившись одной рукой о стену над головой подозреваемого, пальцами второй щёлкнул мерзавца по подбородку.
– Про то, что я не я и морда не моя, бабушке своей заливать будешь. Паря. А мне врать не советую. Я из-за вранья нервничать начинаю, а нервный я злой. Веришь?
Бароневич утвердительно тряхнул головой, выдавил из себя что-то невразумительное и расплакался, утирая тыльной стороной ладони внезапно хлынувшую из носа кровь.
– Да не знаю я, – простонал с подвыванием и поджал под себя колени, будто опасался, что Тимур его ногами бить начнёт. – Не знаю ни про какой УАиО. Не был, не состоял, наркотиками не торгую, никогда никого…
Кострин выругался и отшатнулся. Нет, Бароневич не врал, боялся искренне, если судить по резкому запаху мочи, и вообще, кажется, был на грани инфаркта, но говорил чистую правду, и вообще готов был признаваться и каяться, да вот беда, не в чем было. И если бы Тимур не перебрал старые фотографии и не поднял записи пятилетней давности, то, пожалуй, поверил бы в то, что ошибся… Но нет. В деканате родного Универа ему с готовностью выдали адрес и данные бывшего студента (даже магию использовать не пришлось, хватило денег), а на вопрос, почему тот ушёл, не закончив третьего курса, ответили:
– А бог его знает. Может, женился. Может, в армию забрали… А может, вообще… на Луну улетел. Слышали? На Луне перевалочный пункт делают…
– Слышали-слышали… А адрес? Адрес Бароневича у вас сохранился?
Секретарь поджал губы и, несколько раз щёлкнув по компьютерной мышке, бросил:
– Записывайте.
И вот теперь Кострин стоял в дурно пахнущем подъезде, смотрел на дурно выглядящего бывшего однокашника и с горечью осознавал, что ситуация, которую Варька списала на «прошло и забыли», как выясняется, намного сложнее.
Во-первых. Кому понадобилось зачищать Бароневича? При ближайшем рассмотрении работа менталиста была очевидна. И как Тимур сразу на это внимания не обратил? Наверное, просто очень зол был…
Во-вторых. Зачем же так грубо? У человека просто выдрали кусок из памяти, набросав в освободившееся место чёрт знает чего.
В-третьих…
– Сиди тут, не вставай. Мне позвонить надо.
Достав из кармана мобильник, Кострин быстро нашёл нужный номер и, выждав несколько гудков, обронил, не распространяясь на приветствия и прочие реверансы:
– Фотку точно Барон показывал?
О том, что Варька сбежала из-за фотографии (возможно, из-за нескольких фотографий) Тимур узнал ещё до визита к Бароневичу. Добрые люди просветили, не особо церемонясь и не думая подбирать слова. А он молчал и слушал, будто оплёванный, без вины виноватый, не зная, что на всё это возразить. Не не зная. Не имея сил на спор – все они ушли на то, чтобы не сорваться, не выместить зло на первом встречном. Ибо одно дело понимать, что тебя считают подлецом люди, которые тебе до фонаря, и совсем другое, когда то же самое делает женщина, которую ты…
Трубка разразилась трелью нецензурного содержания, а Тимур, дождавшись пока в речевом потоке возникнет пауза, тихим голосом пригрозил:
– Я ведь могу опять приехать. Если тебя мама разговаривать по телефону не научила.
В динамике недовольно булькнуло.
– Ты уверена?
Уточнять направление, в каком именно его послали, не стал. Засунул телефон в задний карман джинсов и поманил Барона пальчиком:
– Иди-ка сюда, хороший мой, будем твои дыры замазывать…
Бароневич громче заскулил, кровь из его носа пошла обильнее, и весь его облик был таким жалким, с этой бородой гнусной, в спортивных фланелевых штанах, в шлепанцах на белый носок…
Но нет.
Тимур склонился ниже и зашептал на ухо бывшему однокашнику о том, где и чем он занимался все те три напрочь стёртых года своей жизни. И с кем. И в каких позах. И кто был пассивным, а кто активным… И нет, не думал он ни о девчонке в халатике, что осталась за дверью, ни о родне, которой неведомый менталист, и к гадалке не ходи, тоже промыл мозги. Вообще ни о чём не думал. Лишь вспоминал горькие слова дочери поварихи, когда та сыпала правдой и, не экономя на эпитетах, расписывала, как выглядела Варвара в тот день, и как красноречиво она молчала, и… И не нужно было обладать богатой фантазией, чтобы додумать, что она чувствовала и какие мысли роились в её голове.
Поэтому, нет. Барона Кострин не жалел. Кривился от отвращения, сдерживался, чтобы не раскатать мерзавца тонким слоем по не самому чистому полу подъезда, но не жалел ни секунды.
– По хорошему, тебя бы прикончить, падаль, – произнёс, сплевывая горькую, как желчь слюну. – Да милосердие и всепрощение – это не про меня. Живи, паскуда. Вспоминай о том, чего не было, и мучайся. И корчись от пережитого стыда и насилия. Как корчился я, как мучилась Варька. А лет через пять, если не подохнешь, я, может, и позволю тебе всё забыть.
Ещё два дня Кострин потратил на осторожный опрос остальных одногруппников. Те, в отличие от Бароневича, доучились до конца, но ни о каком скандале не помнили. Ну, была Варвара Кок. Кто ж её забудет? Ну, ушла… Из-за родителей, наверное. Они, говорят, в аварию страшную попали… А сам-то где? Куда исчез? На заочное перевёлся по семейным обстоятельствам? Бывает-бывает…
И вот что смешно. Если бы Тимур вообще не нашёл Бароневича среди живых, другие же участники событий смотрели испуганно и мялись с ответом, то того, кто стоит за всем этим делом просчитать было бы легко. Скорее всего он курил бы трубку, носил короткий седой ёжик и имя Александр Кок…
Однако Барон жил себе спокойно, а все остальные, если дочь поварихи не считать, о событиях дней давно минувших ничего не знали. Не не помнили – Тимур проверял. Именно, что не знали. Словно кто-то ластиком аккуратно стёр из сознания десятка людей события одного дня.
И теперь, знатоки, внимание, вопрос! Кто этот таинственный кто-то и за каким дьяволом ему понадобился весь этот цирк?
– На меня даже не смотри, – категорично заявила Варька, – среди моих родных практикующих менталистов выявлено не было.
Она смотрела исподлобья, сверлила недоверчивым взглядом, но Тимур, несмотря ни на что, обрадовался. А всё потому, что, начиная с того момента, как они покинули парковку, и заканчивая этой секундой, упрямица не произнесла ни слова. Будто обет молчания дала!
И видно же, видно, что слушает внимательно, пряча нежеланный интерес за веером ресниц, что губы поджимает раздражённо не потому, что ей не нравится разговор, а чтобы не задать встречный вопрос!.. И молчит, упрямо отводя глаза!
Откровенно говоря, Тимур ожидал несколько иной реакции на свой рассказ. Поначалу. А потому и ляпнул, не откладывая в долгий ящик, едва только Варвара устроилась на пассажирском сидении:
– Женился я по глупости, по молодости и не по своей воле, называй это, как хочешь…
– А если я никак не хочу это называть? – не поднимая на Тимура глаз, спросила она. – Если мне нет дела до причин твоей женитьбы?
Немного растерявшись, нахмурился. Не то чтобы он ждал, будто Варвара после этих новостей бросится в его объятия с радостным писком, но… Но всё же надеялся на более положительную реакцию.
– Это был фиктивный брак, – снова закинул удочку Кострин. – Только на бумаге, понимаешь? Чтобы я мог… мог учиться на Земле.
Тут он даже почти не соврал. Сам он к тому договору именно так и относился… Нет, по хорошему-то, надо было во всем признаться начистоту, но как же не хотелось признаваться в собственной наивности и глупости. Тем более что сейчас это уже не играло никакой роли.
– Мы давным-давно развелись. Ну, то есть аннулировали договор.
Варвара даже не вздрогнула.
– Ты хочешь, чтобы я тебя поздравила с этим знаменательным событием или чтобы пожалела? – всё тем же голосом замороженной куклы произнесла она.
«Я хочу, чтобы ты хотя бы посмотрела на меня», – с тоскою подумал Тимур.
– Можно я не стану делать ни того, ни другого?
– Варь…
– И если тебе так хочется поговорить, то давай уже о том, что ты выяснил. Хотя я и не понимаю, зачем ворошить старое.
Затем.
Затем, что он руки с корнем готов вырвать тому, кто сделал те фотографии. То есть нет, не так. Кто их сделал, Кострин знал почти наверняка, хотя доказательств у него и не было. Тьярра. Только она, больше некому. Не хотела выпускать наследника из-под надзора, вот и понатыкала камер в квартире. Кстати, надо бы наведаться туда. Вдруг они и по