Нет, ну вы видели это? Я подскочила на кровати и, немедленно перегруппировавшись, возмутилась:
– То есть, что значит, я пришла? Кострик, а ты не обнаглел?
Очень ненатурально возмутилась, если честно. Потому что хмуриться совсем не хотелось: губы сами собой расползались в улыбку. И вообще, я едва не пищала от радости: не я! Не я оказалась в неловкой ситуации! Хотя Кострик, судя по его довольной физиономии, совсем не чувствовал себя неловко. Потянулся, сыто и лениво, как большой кот, забросил руку за голову, и я, залюбовавшись его голыми плечами, на мгновение выпала из реальности.
– С чего бы вдруг?
– Это ты в моей комнате, – фыркнула, – нахал. Не я в твоей!
Тимур рывком сел и осмотрелся, а я было открыла рот, чтобы позлорадствовать, но застыла будто жена Лота, обращённая гневом бога в камень. В каменную соль, если уж быть достоверно точной. А всё потому, что, садясь, дракон сбросил с себя одеяло, под которым был бесстыже наг, и его нагота притянула к себе мой взгляд, как магнит металлическую стружку.
Кто-нибудь, опустите мне веки. Я не могу на Кострика не смотреть. Он единственный мужчина в моей жизни, который умеет одним вздохом к чертям взорвать весь мой мозг!
Будь оно всё проклято!
Что вообще происходит? С моим сном? С его сном? С нашими жизнями?
Мне казалось, дракон впадёт в бешенство после того, как осознает, где и в каком положении оказался, но вместо этого он сначала рассмеялся, а потом опрокинул меня на подушки и прошептал, трогая губами висок:
– Вернись ко мне, Варька. А? Я без тебя подыхаю.
Но тут же, даже ещё до того, как я успела осмыслить произнесённые им слова, поспешно прижался ко рту поцелуем. Жадным, жёстко, будто боялся, что, ответив, я не оставлю ему шанса. Будто оказаться отвергнутым боялся… Эта мысль растопила остатки моих сомнений и уничтожила способность к сопротивлению. Стала ли я отвечать на этот поцелуй осмысленно? Пожалуй, это было последнее, что я успела осознать перед тем, как уйти в неконтролируемый штопор.
Опустила руки на плечи Тимура и меня откровенно тряхнуло от ощущения раскалённой кожи под пальцами. Дракон тоже вздрогнул, застонал и разорвал поцелуй, чтобы улыбнуться мне в глаза. Я встретила его взгляд открыто и прямо, не прячась за опущенными ресницами. О мотивах наших поступков подумаю потом, завтра, в другой раз. Сейчас просто хочу чувствовать. Вспомнить, как это, быть с тем, кого ты…
Приподнялась, отрывая от постели лопатки, и вернула Тимуру его поцелуй. Может быть, не такой жёсткий, но уж точно не менее голодный… Секундная заминка – и на меня обрушилось всё пламя дракона. Он то целовал меня страстно, то голодно рычал, вылизывая ямочку между ключицами, то властно прижимал к себе, то вдруг отстранялся, чтобы пронзить осоловевшим от желания взглядом, заставляя тянуться за ним, безмолвно вымаливая ещё больше прикосновений, ещё больше сводящих с ума ласк.
– Ва-а-а-ря, – растягивая гласные, рычал Тимур, сердито сжимая в кулаки скользкий шёлк моей сорочки, – Ва-а-ря…
Мягкое кружево, которое украшало верх моей комбинации и которое раньше казалось совсем невесомым, внезапно превратилось в жёсткое орудие пытки, болезненно царапающее напряжённые соски. Не знаю, что помешало мне моментально раздеться самой – уж точно не врождённая стыдливость, но когда рот Тимура накрыл вершинку моей груди, обласкав жаркой влажностью, а язык пощекотал чувствительную плоть, я захлебнулась собственным стоном и вдавила пальцы в плечи дракона. Мужчина одобрительно рыкнул и переключил своё внимание на вторую грудь, целуя её сквозь шёлк до бессовестного медленно и невыносимо порочно.
А затем, когда я думала, что взорвусь от нетерпения или, как минимум, потребую переходить к другим действиям, вдруг поднял голову и хрипло выдохнул:
– Смотри, как красиво, – дождался, пока я опущу очи долу, обхватил ладонями обе мои груди, сжимая и приподнимая, а затем щёлкнул легонько по самым вершинкам большими пальцами обеих рук. Я выгнулась, как от удара током и тихо вскрикнула, а Тимур повторил свой фокус, одновременно наклоняясь и пробуя на вкус мой умоляющий стон, проникая в рот языком, досуха выпивая моё дыхание. Наше дыхание. Оно давно у нас одно на двоих. Мой вдох – его выдох. Мой крик – его стон. Мои пальцы несдержанно царапают упругую кожу, а его руки с усилием проводят по моим плечам, опуская бретельки сорочки и стаскивая гладкую ткань до талии.
И замер. Отстранился. Наклонился надо мной, удерживая вес тела на одной руке. Не трогает. Не целует. Смотрит тяжело и, кажется, даже не дышит. Я нервно сглотнула, внезапно почувствовав странную неуверенность, а Тимур вдруг резко, с шумом втянул воздух и выпалил, искренне, горячо, с неподдельным восторгом в голосе:
– Какая же ты, Варька!
И глаза горят так ярко, что, кажется, могут оставить ожоги на коже. Стыдно, и всё равно не могу опустить веки, смотрела бы и смотрела на своего дракона вечно. Разве есть в целом мире кто-то прекраснее его, такого жадного до меня, такого настоящего… Тяжёлая рука легла на моё бедро, пальцы ласково погладили тазовую косточку, опустились ниже до края сорочки, а потом скользнули вверх, царапая и щекоча нежную кожу.
Я с трудом втянула в себя ставший горячим воздух и непроизвольно развела ноги, а Тимур изогнул губы в порочной усмешке и немного подался вперёд, повинуясь моей немой просьбе, придавил меня к матрасу, вжался бёдрами в живот, имитируя древний, как рождение мира, акт.
Проклятье. Разве бывает так, что хорошо и больно одновременно? От тугого желания, скрутившего все внутренности, от острой недостаточности чужих прикосновений, от невозможности дышать вдалеке от мужских губ.
Выгнулась навстречу Тимуру, со сладкой дрожью ощущая, как он напряжен и твёрд. Рыча от нетерпения, потянул вниз ткань сорочки и выругался вполголоса, когда она запуталась у меня в ногах:
– К черту!
Комбинация улетела в сторону, и меня затрясло от нетерпения почувствовать на себе тяжесть мужского тела. Тимур склонил голову и лизнул кожу чуть ниже моего пупка. И ещё ниже, пока я не ахнула, покоряясь этим бесстыжим ласкам, шире разводя колени и задыхаясь в собственных стонах.
– Не могу больше, – будто поражение признавая, выдавил из себя Тимур, и я потянулась к нему за поцелуем. Хочу. Хочу его, хоть умри!
– Мысли мои читаешь, – шепнул дракон, а я и не подумала смутиться из-за того, что произнесла последние слова вслух, лишь застонала чуть громче, чувствуя давление внизу живота. На миг стало страшно: я столько лет этим не занималась… А вдруг там всё… обратно отросло? Что если снова будет больно? Но боли не было, как и какого бы то ни было другого дискомфорта. Наоборот, было очень и очень хорошо, а когда я привыкла к чувству этой головокружительной наполненности, и когда Тимур стал неспешно двигаться, постепенно увеличивая амплитуду, простым словом «хорошо» это уже нельзя было выразить.
Ритмичные толчки. Рваное дыхание. Нахмуренные брови. Сосредоточенное лицо. Капелька пота, скользящая по крепкой шее…
– Такой… красивый! – выдавила отрывочно, на пределе сил, сквозь зубы. И Тимур сдавленно зарычал в ответ, да боли сжимая пальцы на моих бёдрах, вбиваясь в меня отчаянно, яростно, до всхлипывающих стонов, до изогнутого в дугу позвоночника, до мучительно-сладких спазмов, до искр, до фейерверка перед глазами.
До яркого, ослепительного фейерверка, взорвавшего мой мир и меня вместе с ним.
– Моя.
Экстаз ещё бродил по моей крови пузырьками шампанского, щекотал нервные окончания и не позволял выровняться дыханию, а мозг уже включился и обречённо ждал отрезвления и неизменно последующего за ним стыда и страха. Однако оно всё не наступало, и не наступало, и не наступало… А между тем дыхание выровнялось, и сердце перестало колотиться, как ненормальное, и глаза заметили, что предрассветные сумерки всё больше и больше уступают место неотвратимо наступающему дню. За окном запели ранние пташки, кто-то проскрипел шинами по гравию, скорее всего, садовник Миша, гроза всех гусениц и убийца сорняков. А затем, совершенно неожиданно, крикливо и вызывающе пропел петух.
– Коко-роко! – хрипя изо всех сил, сообщил он, и в этот миг Тимур поднял голову, улыбнулся мне ласково и нежно и, заломив бровь, сонно пробормотал:
– Петух-то в «Мерцающем» откуда? Птичник ты мне, вроде, не показывала. Я бы запомнил.
– Миша держит нескольких птиц. Декоративных. Пушистых таких, маленьких. Знаешь? – обсуждать случившееся отчаянно не хотелось, поэтому я ухватилась за первую попавшуюся возможность. – Петуха зовут Японец, а курочек…
Жалящий поцелуй в шею заставил меня захлебнуться воздухом и… и, да. Прекратить нести чушь.
– Кострик, нам многое надо обсудить.
– Вот уж нет! – На этот раз укус он даже не попытался замаскировать лаской, а откровенно прихватил зубами кожу на шее. – Чтоб я больше никаких Костриков не слышал! Варька, мне всегда нравилось, как ты произносишь моё имя.
Перекатился на бок, устраивая мою голову у себя на плече, и блаженно выдохнул.
Ладно.
– Это не меняет того факта, что нас ждёт разговор.
Какая-то маленькая птичка или большая ночная бабочка несколько раз ударилась о стекло балконной двери, и я порадовалась, что уходя к Шиме, оставила шторы опущенными. Теперь, благодаря этому, можно было немного продлить неотвратимое наступление дня. Позволить себе забыться в жарких драконьих объятиях.
– Подождёт, – в унисон моим мыслям пробормотал Тимур и мягко поцеловал. – Ну их всех… Хочу ещё.
А и правда! Ну их в пень, все эти серьёзные разговоры. Успеется. Потому что я тоже хочу. Я – земля в конце засушливого лета. Я река, умирающая без дождей. Я пустыня, иссушенная ветрами одиночества и отчаянно мечтающая о любви. Пусть даже о такой, которая может закончиться с восходом солнца и наступлением дня. Я исстрадалась, измучилась, извелась вся без… Не хочу думать о том, что будет утром. Прямо сейчас хочу любви…
А Кострик шептал, дьявольски искушая:
– Я дам… Всё, что попросишь, сердце моё. Любовь, секс, жизнь… Хочешь мою жизнь, Варежка?