От неожиданности Кот даже поперхнулся и выпрыгнул с Изнанки.
Глава 2
Реальность
«Вот чёрт! Что это было?! Он меня увидел? Нет не увидел, не мог увидеть. Тогда, вот чёрт…» – мысли, как полоумные белки, прыгали в моей голове. Шерсть несмотря на жару встала дыбом и никак не хотела принимать своё обычное положение, хотя я её активно приглаживал. «Вот чёрт, уже чуть спокойнее подумал я, выкусывая репей из хвоста и приглаживая растрепанные волоски».
Между тем Трезор продолжал разоряться за забором, а на дороге уже совсем близко раздавался топот детских ног. Ещё несколько секунд, и мимо меня к калитке пронеслись внуки. Они заглянули сквозь щель и увидели буйный танец алабая посреди двора. Наш среднеазиатский волкодав ну очень артистичен. Если не знать, что он может дрыхнуть посреди двора, а куры в это время спокойно через него перепрыгивать, то, конечно, можно сильно испугаться. Поэтому мальчишки, само собой, притормозили. Наконец, старший взял младшего за руку и сказал:
– Не бойся, он не укусит. Если бы он был злой, дедушка не пустил бы нас одних.
Я фыркнул, но не признать логичность довода не смог. Мальчики приоткрыли калитку и проскользнули внутрь. Трезор тут же умолк и стал тыкаться в них носом, бешено виляя хвостом. Чтобы избежать своей порции собачьих восторгов, я решил пойти другим путём, и вместо того, чтобы зайти во двор в приоткрытую калитку, прыгнул на забор, а оттуда на крышу дровяного сарая, пересёк её и залёг на самом краю. Оттуда мне было видно весь двор, как на ладони. Мальчики жались друг к другу и бочком двигались мелкими шажками в сторону крыльца, а Трезор, широко разинув пасть, как ему казалось в улыбке, прыгал перед ними, припадая на передние лапы и тяжело дыша. «Запыхался дурак от лая, а теперь и вовсе задохнётся от восторга,» – подумал я. Из окна кухни высунулась бабушка.
– Трезор! Шельмец! Уйди, окаянный, уйди кому сказала, – махнула она полотенцем и тут же появилась в дверях.
Бабушка ловко, совсем не по-старушечьи сбежала с крыльца – всё моя заслуга. Это я её суставы лечу, кровь омолаживаю. Вот ведь Марья Дмитриевна у меня какая красавица! Волос долгий, румянец яркий – любую молодку за пояс заткнёт без всякого визажа! Я довольно замурлыкал, любуясь бабушкой, а она тем временем уже обнимала внуков, отмахиваясь от Трезора полотенцем.
– Ай, вы мои хорошие! Ай, ненаглядные! Да как же вы здесь одни? Испугались поди…
Тут к воротам подкатили дед и Карлуша, и стало уж совсем шумно. Пока дед отворял ворота и заводил во двор мерина, бабушка хлопотала вокруг внуков, Трезор носился по двору, курятник аплодировал крыльями, Меланья с Борькой подавали свои реплики из хлева, мальчишки стояли совсем опешив. Лишь когда Егор Гаврилович вынул из телеги их багаж: два рюкзака и большую спортивную сумку – старший немного пришёл в себя.
– Деда, давай я понесу, – бросился он к сумке.
– Не надо, Алёша, не надо. Иди уже в дом, я вещи ваши сам принесу.
– Мы поможем тебе, – не унимался мальчик. Он ухватился двумя руками за ручки сумки и потянул их к себе. Дедушка уступил ему и вновь с лукавой усмешкой уставился в спину уходящего мальчика. Тот весь перегнулся, но быстро перебирая тонкими ногами тащил свою ношу к дому.
– Упорный, – хмыкнул дед и пошёл следом.
Бабушка, судя по всему, уже завела младшего на кухню и там командовала среди своих кастрюль и сковородок. С крыши, где я сидел, было плохо видно, что там происходило. Но я и без того прекрасно представлял себе, как она расставляет на столе тарелки с пирожками и колбасками, мисочки с творогом, вареньем и сметаной. В животе громко заурчало, и я совсем уже собрался спрыгнуть, как вдруг увидел, что на крыльце показался дед. Мысли мои тут же понеслись в другом направлении, и голодные спазмы в желудке сменились чем-то ещё более неприятным.
«Вот так живёшь с человеком бок о бок, год за годом, а потом узнаёшь, что ничего о нём не знаешь… Что же это там на дороге такое было? Увидел он меня или как? Как такое вообще возможно? Надо бы у кого-то спросить,» – я поморщился от такой мысли, потому что такой кто-то, кто всё про всех знает у меня на примете был, но уж больно не хотелось мне к ней обращаться.
Егор Гаврилович, тем временем отвел Карлушу к навесу и там, ласково похлопывая мерина по холке, выпрягал из телеги. Карлуша в ответ потряхивал головой и пытался ухватить деда за рукав.
– Не балуй, Карлуша, – дед двумя руками взял коня за голову и посмотрел ему прямо в глаза. Я аж весь напрягся. Но в следующий миг хозяин уже шёл к сараю, где у него был устроен денник. Взяв скребок и рогожку, дед вернулся к Карлуше. И принялся осматривать его копыта.
В животе снова заурчало. Подчиняясь настойчивым требованиям моего организма, я направился к кухне.
Дом у нас устроен на старорусский манер. В старину котов уважали и создавали комфортные условия для работы, а потому все владения наши в принципе я могу обойти ни разу на землю не спрыгнув. Но сегодня я выбрал короткий путь. А потому, чуть поёрзав на краю крыши, я примерился и прыгнул точно на крыльцо, оттуда вскочил на перила и перебрался поближе к кухонному окну. Ещё один давно отрепетированный прыжок.
Уже в полёте я понял, что что-то не так. Нет моего посадочного места. Горшки с рассадой переставлены. В углу навалены какие-то книжки и ещё что-то мелкое. Я издал сигнал SOS! Я пытался вырулить хвостом! Я прилагал все возможные усилия для спасения своей жизни! Но я же не самолёт. Не могу зайти на второй круг при посадке!
Так что посадка состоялась.
По правде сказать, она была мягкой, но довольно шумной. Больше всех шумела бабушка – даже не знал, что она умеет так шуметь. Да и было бы из-за чего… В сводках новостей по телевизору сообщили бы так: «Экипаж терпящего бедствия воздушного судна проявил хладнокровие и совершил посадку в экстремальных условиях. Жертв среди мирного населения нет, разрушена пара горшков зелёных насаждений.» А что часть земли просыпалась в сметану – ну ничего, я и так съем. Не пропадать же сметанке теперь! Но Мария Дмитриевна считала иначе.
– Ах ты, Бесово отродье! – всплеснула руками она. – Ах ты, шнырь проклятый! Ты, что наделал?! Васька, паразит, вылазь сейчас же! – это она уже мне под лавку кричит. – Вылазь, говорю. Все равно достану и прибью!
Ну кто после таких авансов по доброй воле сдаваться выйдет? Я прижался поближе к стенке и замер. Бабушка продолжала бушевать.
– Всю рассаду мне сгубил! Что теперь делать?!
– Бабуля, давай мы соберём, – Алешка уже копошился на полу, в руинах торфяных горшков. Младший же внучок сполз с сиденья и, сидя под столом на корточках, заглядывал под лавку. На всякий случай я вздыбился и зашипел – пусть знает, что так просто я не сдамся.
– Никита, не лезь к нему, – бабушка потянула мальчишку за плечо, – Не лезь – оцарапает. Лёша, брось горшок! Идите оба руки мыть. Я сама уберу. Оставь, Алёша! Оставь! Всё равно не спасти… По переломалось всё…
Мария Дмитриевна вывела внуков в сени, где висел рукомойник над большим эмалированным ведом, вручила им кусок мыла и полотенце, а сама взялась за веник. Я ещё глубже забрался под скамью, хотя казалось, что глубже некуда. Но при виде веника материальная оболочка моего организма заметно истончилась и смогла-таки просочиться в просвет между ножкой скамьи и стеной. Бабушка между тем по-прежнему, бранясь и причитая, присела над горой поникшей зелени, земли и обломков горшков. Бережно отряхивая, она выбирала те побеги, которые ещё можно было спасти и складывала в передник.
– Бабушка, куда мыло положить? – спросил, появляясь в дверях Алёша.
– Там оставь, на рукомойнике, – вздохнула Мария Дмитриевна вставая. – Садитесь уже к столу. Стынет всё.
Она уложила всю зелень вместе с фартуком в уголок на тумбочку, а потом несколькими движениями собрала остатки в большой совок.
– Садитесь, не стойте, – велела она ребятам, выходя из комнаты, уже совсем другим тоном. Кажется, буря улеглась, хотя выходить мне из укрытия было пока ещё рано. Над головой по лавке заёрзали штаны, а перед мордой замаячили мальчишеские ноги в лёгких кроссовках.
– Алёш, а ты видел какой он большой? – шёпот младшего внучка согрел мне душу – А глазища! Как фары светятся.
– Ну прям уж там! Как фары, – засмеялся Алёша – Глаза не могут сами светиться, они только отражают свет. Правда, бабушка?
– Правда. Ешьте вот, голуби, проголодались поди, – и бабушка, моя бабушка, вновь начала двигать мисочки и тарелочки, а потом пошла наливать им молоко.
«А я? Как же я?» – от обиды хотелось плакать. Да что там плакать – рыдать во весь голос. Но «мужчины не плачут» – гордость не позволяет. Вместо этого я крепко зажмурился и постарался уснуть. Не тут-то было. Кто пробовал уснуть после сильных нервных потрясений, да ещё на голодный желудок, тот меня поймёт. Я не то, что уснуть, я и на месте-то спокойно сидеть не мог. Хвост дёргался так, словно в нём десяток бесов поселились и устроили шабаш[4], в брюхе пел водяной, а во рту было столько слюны от вкусных запахов, что хоть русалочьи бега устраивай. Эх, меня даже на профессиональный фольклор пробило…
– Баба Маша, а ты с нами садись, – позвал Никита.
– Успею ещё, – улыбнулась бабушка – Ешь творожок. Колбаску хочешь ещё?
– Хочу.
«Хочууу!» – Отозвался голодными спазмами мой желудок – «Очень хочу!». В сенях хлопнула дверь – видно дед закончил с Карлушей и отвёл его в стойло. Бабушка опять засуетилась, доставая для него тарелку, чашку, отвернулась к печке проверить не остыл ли чай. И тут, о чудо, прямо передо мной замаячил кусочек колбаски. Розовый, нежно-пахнущий ломтик повисел пару секунд и шлёпнулся на пол. Я осторожно двинулся вперёд и обнюхал его. Сверху на меня с любопытством смотрели два широко-распахнутых серых глаза.
«Ишь уставился! Не нужно мне ваших подачек – я чужое не ем!» – я дёрнулся назад под лавку, но потом решил не брезговать и подцепив кусочек втянул его в своё укрытие. На его место тут же шлёпнулся другой, и я подумал, что этот мелкий – Никита, кажется – ничего внучок, с пониманием.