Место на моём подоконнике было уже расчищено, и я спокойно выскочил через него наружу. Отбежал немного в сторону под кусты малины и там столкнулся с другим своим родственником – Домовым. Обычно он не покидает свою нору за печкой днём без особой нужды. А тут не просто в комнату вышел, а даже на улицу пролез. Сидит нахохлившись, глазами хлопает словно сыч.
– Привет, дядечка, – говорю.
– Привет. – буркнул, Домовой[17], не отрывая взгляда от мальчиков.
Алёша вновь поставил брата на колеса и учил балансировать.
– Чего это ты погулять вышел? – попытался я завязать беседу.
– Погулять? Да мы – домовики – отродясь не гуляли, – интонации в голосе главного усадебного духа стали угрожающими. – Нам знаешь ли некогда. То за такими вот головотяпами прибирать надо, то за хозяйкиной стряпней следить, а теперь ещё и эти на мою голову свалились! Нет, ты видел какой они бардак в светёлке устроили? Кто его убирать будет? Опять я?
Видел, конечно, но ничего не ответил, потому что Никита, который уже почувствовал себя на гироскутере вполне уверенно вдруг развернулся и с крейсерской скоростью рванул к нам. Второй раз за день я взывал о помощи. С громким «Мяаау!» я подскочил вверх и в сторону, а приземлившись не стал ждать продолжения истории. Вместо этого выгнув дугой хвост я рванул в сторону огорода. Дядька Домовой тоже моментально ретировался под печку. Только серая тень мелькнула по стене и нет его.
Во дворе опять послышались охи ахи Марии Дмитриевны. Их перекрывал рёв Никиты, которого вытаскивали из малинника. И в душе моей затеплилась надежда, что катаний больше не будет. Игрушку опасную бабушка запрёт в сарай, и жить нам будет поспокойнее.
Отдышавшись, я пошёл мимо грядок с капустой и кабачками к реке. По дороге завернул к Баннику[18]. Он хоть гостей наших ещё не видел, но уже почувствовал надвигающиеся неприятности. А потому сидел в предбаннике со всем своим имуществом. Оно ведь как на Руси испокон веков было: первым делом всегда баня горит. А уж потом, если вовремя не потушить на весь дом пожар перекидывается. Завидев меня, третий мой дядька бросился, заламывая руки к дверям.
– Ну, где же ты, Кот, ходишь?! Как же можно так, я ведь себе уже всю бороду изгрыз от страха. Ты же ведь понимать должен моё состояние. Заботиться. Вот помру я тут, что тогда будет?
– А и правда, – подумал я, – вот если помрёт кто из них, что тогда будет?
Вопрос повис в воздухе, окрасив тревожной дымкой яркий солнечный день. Смерть любого усадебного духа хоть от старости, хоть от несчастного случая, хоть от нерадения[19] хозяев – всегда большая беда. О таком даже думать нехорошо.
– Тьфу – тьфу – тьфу! Чего ты накликаешь то? – зашипел я в ответ. – Всё у нас в порядке. Приехала пара мальчишек малых. Ну, шумят они, озоруют. Так это же первый день. Пообвыкнут малость и притихнут. Может, ещё и в хозяйстве на что-то сгодятся.
Банник недоверчиво захлопал глазами и опять запричитал:
– Тебе-то легко говорить. У тебя же девять жизней впереди. А у меня старика одна осталась.
– И чего?
– Да мало ли чего! – он забегал по тесному предбаннику, натыкаясь на тазы и вёдра. – Всего. Жизнь-то я тебе говорю одна. Осталась. – И глаза его стали огромными, в пол лица. – Я тут подумал… Может мне к Водяному на время съехать? Пока тут всё не успокоится? А? Ты как?
– А никак, – огрызнулся хмуро я. – Баню кто топить будет? Веники кто сушить будет? Я? Или может Дедушку Водяного позовём?
Угрожающе распушив шерсть на загривке, я мелкими шажками надвигался на Банника.
– Дезертирство задумал?!
– Что ты, Кот, что ты? Какое дезертирство? Я так – в отпуск сходить хочу. Я ведь столько лет уже верой правдой служу и всё без отпуска. Вот и подумал…
– Подумал он, – я сел и отвернулся от дядьки. Банник робко подошёл и привалился ко мне тёплым боком.
– Ну и что же мы делать будем?
– Вещи распаковывать, – кивнул я на немудрённые пожитки дядьки. – Я тебе так скажу. Они дети городские, ко всяким там душам, ваннам приученные. До твоей бани они не скоро доберутся. А когда их дед попарить решит, я тебе заранее шепну.
– Ой, Котяня, спасибо тебе! Только ты уж не забудь. Упреди меня вовремя.
– Ладно дядька, бывай. Не дрожи тут. Где наша не пропадала? Прорвёмся, – бросил я уже от двери.
Дымка на небе сгустилась ещё больше. Видно, гроза будет, – решил я. – Надо по-быстрому на речку сбегать и обратно. А-то промокну ещё. В мае у нас всегда так: то дождь, то солнце.
Я свернул за баню. Отсюда тропка вела к мосткам, с которых распаренный в бане дед нырял в речку. Чернушка здесь образовывала заводь, и вода в ней текла медленно. Водяницы регулярно чистили дно от различных коряг и сучьев, даже камешки выбирали острые. Так что песочек на дне был ровненьким и гладким. Место было просто создано для купания. В прямом смысле этого слова.
Здесь же дед привязывал свою лодку. Сейчас её на месте не наблюдалось. Сопоставив сей факт с отсутствием Трезора во дворе, я решил, что Егор Гаврилович уехал вверх по реке болотца проверять. Там сейчас гнездовье диких лебедей разгаре. Вот и следит дед, как бы кто их не потревожил. А Трезора с собой это он так берет, чтобы мы от него отдохнули.
Слева от заводи начинались вдоль берега заросли камышей – излюбленной место Русалок[20] и Берегинь. Вот туда-то мне и надо. Аккуратно ступая, всякий раз выбирая куда поставить лапу, чтобы не намочить её, я углубился в шепчущий на разные голоса камышовый лес. Даже люди слышат порой этот шепот, а что уж о нас котах говорить? Здесь Изнанка и Реальность почти сливаются. И порой я забываю в каком я здесь обличии.
Долго мне идти не пришлось. Метров в двадцати от входа я столкнулся с Анчуткой. Тот приплясывал с ноги на ногу от нетерпения.
– Ну что так долго, Кот?
– Приветики, – бросил я, подыскивая взглядом место почище.
– Заждался тебя. Привет, привет. – Анчутка попытался меня обнять и облобызать, но я вежливо отстранился.
– Ближе к делу давай. Что у вас тут?
– А у вас? – перебил меня чёрт лукаво. – Ты меня, Базиль, сегодня раз пять поминал по меньшей мере. К чему бы это?
– К дождю, – буркнул я и глянул на небо. Поднимался ветер и верхушки камышей раскачивались и гнулись под его порывами уже весьма заметно. В просветы между ними было видно, как над рекой собираются тучи.
– Ага, – глубокомысленно заметил Анчутка и почесал перепончатой лапой брюшко.
– А ещё? – после недолгого молчания вкрадчиво спросил он, заглядывая мне в глаза.
Я отвернулся и вздохнул. Врать другу не хотелось.
– Я тебе потом расскажу, когда сам пойму, в чём дело. Ты мне лучше скажи, чего твои тетки уборку с утра затеяли?
– Да гостей ждут, – зевнул Анчутка. – Не то морских, не то заморских. А тебе-то что?
– Ну так и к нам сегодня гости пожаловали. Внуки из города приехали. Малые ещё, глупые. За ними теперь глаз да глаз нужен.
– Тогда понятно, – Анчутка оскалил в улыбке пасть.
– Что тебе понятно?! Ну что тебе понятно! Ты даже не видел их.
– Что всё так плохо?
– Могло быть и хуже, наверное, но если честно, сомневаюсь, – признался я.
– Ладно, брат, не горюй. Приходи, если что. Поможем чем сможем! – Анчутка спрыгнул в илистую грязь с коряги, где мы сидели и начал медленно погружаться в неё, как в болото. Мне всегда делалось от этого зрелища жутко, и я поспешно отвёл глаза. – Дедушке Водяному и тёткам скажу про ваших внуков. Не обидим их, не боись.
– Ладно, Чёрт, и на том спасибо, – ответил я, цепляясь тремя лапами за корягу покрепче, а четвёртой нащупывая дорогу назад на берег. – Бывай здоров!
– И ты не хворай! – булькнул Анчутка. Он почти полностью ушёл в тину, когда я выбрался на твёрдую почву. Пора было возвращаться домой. Вдалеке уже слышались первые раскаты грома, небо то и дело освещалась всполохами молний. Было ясно, что гроза вот-вот начнётся.
Глава 4
Реальность
В дом я вбежал с первыми каплями дождя. Вернее, не в дом, так как дверь оказалась плотно закрытой, а на крыльцо. Толкнул её одной лапой, другой, встал на задние и упёрся передними. Ничего. На засов закрыли что ли? Вот дожили – домой не пускают… Бабушка с дедушкой так никогда не делают. Знают, что надо мне дверь открытой оставить. Это, как пить дать, Алёшка затворил. Что же делать? На окно прыгать под дождём или здесь сидеть не хотелось.
– Дядюшка Домовой, – позвал я – Дядюшка Домовой.
– Чего тебе? – отозвалось в правом ухе.
– Дверь закрыта в сенях. Открой мне, пожалуйста, – за дверью послышалась возня, скрипнул засов, и она приоткрылась. Я проскользнул в сени. Домовой стоял хмурый и насупленный.
– Ну, ты как? – спросил я, хотя по всему было видно, что никак.
– Живой, как видишь, – буркнул он в ответ.
– А эти где?
– На кухне. Хозяйка их опять за стол усадила. Всё про дочку свою расспрашивает…
– Ну и что там интересного?
– А у Васьки-то всё интересное.
Я не понял и уставился на дядьку.
– У Василины, то есть, дочки хозяйской. Я ж её сызмальства знаю, ещё в зыбке качал, – глаза Домового затуманились, – Она всегда шустрая была и проказливая, так что этим есть в кого.
Домовик развернулся и посеменил в кухню, я пошёл следом за ним. В дверях мы остановились. Бабушка, Никита и Алёша сидели рядышком вокруг стола. Никита был изрядно покрыт зелёнкой, а в целом выглядел очень даже ничего. На столе перед ними были разложены старые альбомы с фотографиями.
– А это ваша мама в школу пошла. Ей тогда всего шесть лет исполнилось, и она самая маленькая в классе была. Но училась хорошо, ей даже грамоты давали за успехи в учёбе, – Бабушка поворошила бумаги, разложенные на столе, и нашла несколько плотных желтоватых листов. Лёшка взял один из них и прочёл: «Почётная грамота. Выдана Ижевской Василине ученице 2 класса «Б» средней школы № 5 города Боровичи за успешную учёбу и примерное поведение».