— Хреновину городишь, отче.
— Надо упражняться в вере, — объяснил Христос.
— Хорошо. Постараюсь.
Молчали.
— Что Анея? — шёпотом спросил Раввуни.
— Нич-чего. Неизвестно где. Даже последние слухи заглохли. Сегодня пойдём на север, на Вильно. Всё равно — иголка в стоге.
К Бавтромею подошёл богато одетый мещанин. Взял бутылочку, потряс:
— Да она у тебя пуста.
— Не взбалтывай, не взбалтывай, говорю, пузырька, — взял его на испуг лицедей. — Несчастья хочешь? Я т-тебе дам, пустая!!!
От этого тона, а ещё больше от трагической маски — лица, мещанин действительно перепугался.
— А в ней что?
— Вздох святого Ёсипа Аримафейского. Что он вздохнул, ещё когда Христа распинали.
— И во всех — вздох?
— Вздохнул сильно.
— А... от чего помогает?
— От запоя... — вдохновенно сбрехал актер. — От опохмеления.
Мещанин подумал немного, отсчитал деньги, потом поколебался и... пошёл в корчму.
— Клюнуло, — обрадовался Петро.
Минут через двадцать из корчмы выскочили с десяток пропойцев, быстренько купили по бутылке и вернулись.
Ещё через полчаса какой-то человек, по виду слуга духовной особы, купил бутылочку и в переулке передав её тому самому клирику — «мёртвой голове».
— Э-ге-ге, — ощерился Юрась. — Ну, х-хорошо. Теперь я вам покажу... И как святой службе нас отдавать, и камни, и всё.
Через какой-то час пошло и пошло. К Бавтромею валил и валил народ. И дорога у людей была единственная: Бавтромей — корчма.
Под вечер город было не узнать. Напоминал он поле страшного побоища. Люди лежали повсюду: на порогах, на улице, в окнах. И было это страшнее, чем после вторжения татар, когда вырезали они Новагродок под корень. Даже после татар так страшно не было.
Каждый лежал там, где застигла его вражеская сила. В кучах и поодиночке, ничком и навзничь.
И действительно, некому было плакать, ибо все в копне бездыханно лежали. Чересчур ибо понадеялись на силы свои и на силу нового святого патрона.
Спал кустод во вратах. Спала стража на башнях. Даже воевода Мартел спал, бормоча во сне:
— Погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну.
Первой воспользовалась этим Магдалина. Просто, словно в свой дом, прошла в замок к единственному трезвому жителю города, Ратме. Ей почему-то совсем не хотелось идти к нему, и всё же она пошла. Она жалела этого юношу, помнила обо всём. И не он ли заплатил волей за то, что упрямо хотел лишь её?
К сожалению, нельзя было выпустить его. Ключник заперся в темнице и налакался уже там. Но она говорила с Ратмой через решётку на двери, говорила, что вынуждена идти дальше за своей целью, но обязательно вернётся. И плакала. А он (лицо его было словно из кремня) сказал ей, что слышал, как её сегодня хотели убить за него, что никто не склонит его к браку, что он будет ждать.
...А в темноте вздохом святого Ёсипа Аримафейского воспользовались и те, которые собрали его.
С мешками они ходили из костёла в костёл, из плебании в плебанию, из церкви в церковь. По пустому, словно вымершему, городу. И мешки их делались всё тяжелее и тяжелее.
Грабили подчистую. За попытку выдать палачу, за попытку потом убить, за то, что суеверно надрались, а сами повсюду кричали о трезвости. Грабили так, чтобы назавтра не с чего было причастить. Потиры, дискосы, дарохранительницы, лампады, деньги из тайников и кружек, драгоценные каменья. Срывали всё. Пугливый мордач Андрей даже стонал, что погонятся.
— Чушь! — белыми каменными устами говорил Христос. — Побоятся. Не кричать ведь им, что напились как свиньи. Молчать будут.
Ошибочно зашли в какой-то богатый дом, посчитав плебанией. И там встретили ещё одного трезвого.
Христа с ними не было. Матей начал было брать имущество.
Тумаш осматривался вокруг. Непохоже было на поповский дом. А, всё равно!
И вдруг...
— Гули-гули-гули.
Стоя в колыбели, оптимистически улыбался бандюгам ребёнок. Розовый, только после сна.
Лица вокруг были в тенях от факелов, заросшие, с кривыми улыбками, каторжные.
— Гули-гули-гули.
Тумаш протянул к малышу страшные, с ушат, ладони.
— Aгy-y, aгy-y, — улыбнулся тот.
— Ах, ты моя гулечка, — расплылся Фома. — Aгy... И пелёнки мокрые.
Он поменял малышу пелёнки.
— Ну, лежи, лежи. Ах, они — быдло! Ах, они — взрослые! Ну-ну-ну, мочиморды... На... На вот коржик.
Малыш радостно уцепился в коржик дёснами.
— Бросай всё, — скомандовал Фома. — Дом богат... Ну и что?... Что-то мне, хлопцы, что-то мне... как-то... Вишь, как смотрит...
И они вышли.
В последнем костёле едва не умерли от ужаса. Тут тоже было поле битвы. Спал возле органа органист. В обнимку лежали на амвоне приходский священник и звонарь. Пономарь свесился с места для проповедей.
Христос как раз взламывал копилку. И внезапно дико, как демон, взревел орган. Затряслись стёкла. От неожиданности копилка упала, с лязгом и звоном покатились по плитам монеты.
Все вскинулись. Но это просто органист упал буйной головою на клавиатуру.
— Тьфу! — вскрикнул Христос и вытряс деньги в мешок.
Ограбив все храмы, нагружённые богатством, они под покровом темноты покинули город. На всякий случай им надо было оставить между собою и Новагродком побольше дороги. Перекусывали на ходу. Часть награбленного вёз мул. На плечах у апостолов Пилипа из Вифсаиды и Якуба Зеведеева плыл епископский портшез с Магдалиной. Покачивался.
На поворотах дороги меняли своё место звёзды. А она сидела и с тревогой и одновременно с удивительным спокойствием преданности судьбе думала: «Зачем я так сделала? Разве не быдло все люди и разве не всё равно, кому служить? Вот и эти... ограбили. Вправду, богохульники, мошенники, бродяги. Почему же мне не хочется служить против их атамана?»
— Ну, быдло, — высказался внезапно Тумаш. — Ну, отцы душ!
И мрачный голос Христа ответил из мрака:
— Брось. Они всё-таки выше быдла. Может быдло истязать других? А унизить себя? А себя продать на торгах?
«Жив, — подумала она. — Просто он жив. И грабит, и всё... а жив. А те и грабят, и слова говорят, а мертвы. Торговцы, дрянь, золотом залиты, насильники, мясники, палачи моего тела — мертвы они, вот и всё. А этот смотрит на меня, как на дерево, а жив. Там, где мертвецы смотрят на меня, как на дерево, он — как на живую. И в единственном случае, когда они смотрели, как на живую, он, как на дерево. Ну и схватят. Конечно, с тобою не только в небо не попадёшь, с плутом и мазуриком, а и на земле долго не походишь, в земной ад попадёшь... Пускай так. Не хочу бояться. Никогда больше тебя не предам. Искуплю грех, да может, и вернусь к Ратме... Не хочется возвращаться к Ратме, хотя и ласков он, и любит, и трогательный до умиления. А, всё равно!.. Вот дорога — и всё».
В дрёме она смотрела, как плывут звезды, слушала, как кричит коростель, видела, как движется на фоне звёзд фигура Христа, одетая в грязно-белый хитон.
Глава XXIII
СТАРАЯ ЛЮБОВЬ
И кажется всё, что сад там цветёт,
А там и валежника нет.
Гэльская песня
Недели и недели они изнемогали от поисков. Нигде никто не давал им ответа. Даже слухов больше не было. И хотя нужды они после новагродского грабежа не испытывали — души их были опустошены. Напрасно искали они дерево, возле которого могли бы обвить свою жизнь. Шли налегке, так как большую часть денег успели закопать на будущее, но в душах их жили тяжесть и разуверение.
Однажды подходили они к небольшой деревеньке в стороне от дороги. Бил колокол деревянного костёла. Тянулись клубами над паровым полем белые облака.
— Знаешь, что за деревня? — спросил Христос у Иуды. — Тут живёт девка — теперь-то она баба, — которую я когда-то любил.
— Когда это?
Христос улыбнулся:
— В прежнее своё короткое явление. Когда сошел посмотреть, что тут и как.
— И правда, что шалбер, — сказал Иуда. — Недаром ищут.
— Ну-ну, я шучу. Когда школяром был.
— Хочешь посмотреть? — спросил Иуда, увидев невыносимую тоску и ожидание чего-то в глазах Христа.
— Надо ли? Продала она меня. Продала Анея. Могла ведь хоть как-нибудь известить, если бы хотела. Не везёт мне... А раньше везло.
— А тянет тебя?
Христос молчал.
— Ступай, — почти грубо предложил иудей. — Мы тебя на площади подождём.
И все они свернули с тракта к деревне.
...Христос пошёл по гуменникам. С мирской площади летел какой-то шум, а ему не хотелось сейчас видеть людей.
Сандалии соскальзывали с межи. Двузубые семена череды цеплялись за хитон. Пахло землей, нагретыми кустами чёрной смородины.
И скоро увидел он знакомый сад и обремененные плодами яблони. Пошёл вдоль них, около забора. Солнце грело в спину. Волновалось ожиданием сердце... Изменила... Давно он не был тут... Да нет, недавно.
И показалось ему: цвели яблони. И сам он, совсем тогда молодой, красивый, нездешний, стоял под ними... И девушка бежала к нему... И сейчас он не знал, та это либо Анея.
...Рассовывая руками тяжёлые ветви, он смотрел на вековой дом, на богатейшие амбары, на островерхий страшный забор вокруг них.
И увидел. Женщина рыхлила гряды. И он не мог узнать, она это или другая. Огрубевшая от вечной жадной работы, которая уже не радость и не проклятие, а — идол, широкобёдрая, согнутая на этой жирной земле, как толстая белая коряга.
Потёки грязи между пальцами ног, плоские ступни, большущая свисающая грудь... Побыстрее... Побыстрее перебирайте, руки... Побыстрее работай, трезубец... Даже сотня наймитов не досмотрит, как ты сама.
Когда она подняла на него тупое лицо, он понял, что это всё-таки она, и едва не крикнул.
Ах, богатый двор, богатый двор! Наймиты и наймички, забор, деньги в кубышке где-то в подполье (их вечно нету, когда что-то необходимо купить), стада лошадей и коров, самые богатые и дорогие иконы во всей округе.
— Чего стал?.. Ступай...