— Фамилия — два.
— Каюсь, два.
— Ты появился, а в тот самый день кот исчез — три.
— Не знаю я этого. Зачем мне кот? Я и сам вечно голоден.
— Арестовали тебя, когда пил в корчме молоко, — четыре.
— Пил. Хотел молочка.
— Видишь? А какой хороший христианин с того времени, как первая корчма появилась, пил в корчме молокo?! А?!. Перевоплотился волей сатаны.
— Да я... Что же мне делать, отче?
— Перевоплощайся назад, ибо вред принёс ты органисту. Лови мышей.
— Сроду я мышей не ловил, — жалобно улыбнулся человечек. — Не могу.
— Упрямится, — сказал комиссарий. — В ошибочных мыслях неисправим. Отвести к тем.
Старик опустил голову. И вдруг Христос сам почувствовал, как тяжело, со свистом, он дышит, почувствовал теплоту нагретой рукояти корда. Он осмотрелся, словно обморок только что оставил его.
Они оторвались от всех. Рядом с ним стоял пузатый Фома, сжимая саблю. Рядом с Фомою — иудей, Илияш, ещё пара апостолов. А напротив них стояло несколько десятков латников с копьями и мечами. Маленькая толпа медленно исчезла перед глазами Христа. Он шумно вздохнул.
— Ничего не сможем, — тихо произнёс он. — Ровно ничего. Отойдём, Тумаш. Помолись ты своему Богу, Иуда, а ты, Фома, своему. Может, мы вымолим проклятия на их головы и на всю эту паскудную жизнь.
Они отошли на старое место, чувствуя, что они — как побитые псы. Комиссарий, видимо, заметил их демарш и сказал громко:
— Напоминаю жителям, что при попытке освобождения еретиков деревню сожгут, а жителей отдадут святой службе... Следующий!
Подвели бабу. Не связанную. Стояла она независимо. Комиссарий, по-видимому, спешил закончить суд.
— Обвиняют тебя, что отбирала у коров молоко, воровала тёплые закаты и насылала красные, пророчествующие ранние зазимки.
— Иди ты знаешь куда, поп, — возмутилась баба. — Если я и виновна в чём, так разве в том, что репа моя крупнее, чем у жены оговорщика, святой курвы Теодоры.
У Христа потемнело в глазах.
— Стоимость крупной репы, — сказал он.
— Дьявольской силой, — комиссарий держался за эти слова, как пьяный за забор. — Ясно. Отведите... Следующий.
Следующий, молодой человек, был настолько измождён пытками, что едва шёл. Монахи попробовали было поддержать его под руки — он брезгливо оттолкнул их.
— Убийство клирика, — напомнил комиссарию писец. — Жена очень верующая.
— За что убил? — спросил комиссарий.
— Дело не твоё, козёл, — ответил подсудимый.
— Т-так, — продолжил комиссарий, видимо, посчитав, что в этом случае надо дать какие-то объяснения. — А между тем существует закон, принятый ещё при понтификате Стефана Восьмого, запрещающий таким мужелапам, как ты, сразу хвататься за пест или цеп. — Он поднял палец. — Знай! «Миряне не имеют права никогда обвинять священников, даже если поймают их со своими жёнами или дочерьми. Верующий должны в таких случаях думать, что клирик пожелал дать их близким благословение в более тёплых, сердечно-дружеских и интимных обстоятельствах...» Н-ну? Что скажешь ты теперь?
Лицо молодого мужчины было бледным.
— Дай я по голове за это обычному человеку, coседу — копный суд судил бы за «драку из ревности». Но дай за это заступнику перед Богом, властелину — и вот вы начинаете говорить то, что говорили мне на дыбе. Уже не драка, уже «избитие полезного для церкви человека, блаженного деятеля ее». И тогда суда нам, простым, нету, кроме смерти. Уже мы сделали это, ибо мы «в сговоре», ибо «нарочно хотели убить», ибо «еретики и схизматики диссиденты подстрекали нас». Уже мы «заговорщики, чернокнижники, враги и повстанцы, доносчики и шпики». Суд лишь для нас, а вы — без суда... И вот я подумал, а почему так? И если нету на вас суда Божьего и человеческого, так не я ли — суд? Может, кто-то другой подумает, прежде чем безнаказанно грабить и насиловать.
Кулаки его сжались. С ликованием в голосе он произнёс:
— Я не брал песта и цепа. Вот под этим кулаком раскололась, как скорлупа яйца, голова этого бродячего животного. Я не жалею, лишь бы и другие делали так... Ибо вы — ватага сброда, висельников, властолюбцев и грязной сволочи.
— Отвести.
В этот момент глаза Христовы взглянули в сторону, и он едва не онемел от удивления. Те монахи, которых он встретил, вели по площади хозяина. Он шёл весь светлый и всё ускорял ходьбу. Подошёл к столу, земно поклонился комиссарию:
— Добрый день, солнце наше ясное. Слава Христу.
Комиссарий листал бумаги.
— Это ты их оговорил? — спросил наконец глава доказательной инквизиции.
— Я, — ударил себя в грудь хозяин. — И не жалею о рачительном усердии своём к церкви.
— А вчерашний самооговор зачем? Рехнулся?
— Н-нет! На себя донёс! Потому — мнение, мысль у себя почувствовал.
— Какую?
— Зачем Господь наш Бог в потопе животных топил? Они ведь греха не имут. Если бы это верующему какому-либо выгодно было — тогда ясно... Ну, а подумал — испугался. Что же это будет, если каждый — думать?.. Каюсь, отче!
Комиссарий подал знак, чтобы хозяина отвели к другим.
Глава XXV
БОГ НАШ — ПОЕДАЮЩИЙ ОГОНЬ
Не давайте святыни псам
Матфея, 7:6
Последнего из пятерых давно привязали у столбу. Комиссарий давно уж бросил мрачные слова отпуста:
— I nunc, anima anceps, et sit tibi Deus misericors.
Пылали, тянулись к небу, рвались в него пять огней.
Четверо на кострах молчали. Седой мужчина смотрел на солнце, приближавшееся к горизонту. Теперь он не боялся ослепнуть. Это солнце исчезнет, а другого он не увидит. Хоть бы умереть раньше, чтобы ещё не исчез тёплый бог.
Пан Котский дрожал всем телом и не мог сдержан своего страдания: огонь уже лизал его ноги, прятал его выше колен. Крупные, как боб, слёзы катились из голодных, печальных глаз. Баба извивалась в огне, как позволяли цепи, но молчала, и струйки крови сплывали с закушенной губы.
Мужчина-убийца обвис. Может, не держали ноги, а может, хотел быстрее задохнуться, чтобы окончились страдания. Но голова была поднята независимо. Он смотрел в глаза судьям, как дантовский Фарината, с презрением к самому огню.
Только хозяин, словно не веря себе, водил глазами в разные стороны.
Даже сюда, в то место, где стояли апостолы, временами нестерпимо наносило огневую жару. Что же было там?
Клубилось, вертело, ревело. Словно в золотисто-кровавых воронках стояли пять человек. Огнистые яркие птицы иногда отрывались от своего гнезда и летели в розовые сумерки.
Христос чувствовал, что порой, когда поворотит ветром пламя в его сторону, у него потрескивают волосы. И все же он не отступал.
«Боже! Боже мой! Спасай маленьких. Спасай угнетённых, спасай даже бродяг и мошенников, ибо отняли у них достойное жалости жилище и могут отобрать даже дорогую одним им жизнь, если не позаботятся они о ней сами. Боже, так разрази ты их громом! Да бейте же их, люди, плюйте на них, пинайте ногами! Куда же это я попал, и стоит ли даже распинаться за таких обезьян?!»
Он чувствовал, что сходит с ума, что смешивает себя и их и тысячи других.
В это время что-то приглушённо бухнуло. Нестерпимо запахло палёным и навозом. Спрятанный огнём едва не до шеи, убийца страшно закричал. Потом он сжал зубы и, почти криком, стал мерно читать что-то, похожее на молитву:
— Отродье ада... Сыны Велиала... Наследники дьявола и суки из монастыря... Истинно говорю: среди зверей хищных на первом месте — поп, на втором — начальник и лишь на третьем — тигр.
Голова его упала. Женщина уже обвисла, видимо, угорев. Седой молчал.
На лицо Христа лучше было не смотреть. По лицу Фомы видно было, что он совсем одурел. Глаза закрыты, кулаки сжаты. Потом он с надеждой раскрыл глаза — столбы были на месте.
И тут внезапно завопил хозяин:
— Так я ведь из усердия! Я ведь из заботы! Неужели и мне отмщение?!
— И тебе, — негромко произнёс Христос. — Не оговаривал бы, если бы верил чисто.
Хозяин словно только тут заметил его и вспомнил об обещании:
— Христос! Спасай меня! С-спасай меня, Христос!
— Истинно говорю тебе: сегодня же воздадут тебе по желаниям твоим, — тихо повторил школяр.
— Я ведь че-ло-ве-ек!
Раввуни не мог больше терпеть этого. Он посмотрел на Юрася и ужаснулся: глаза у школяра были беспощадны.
— Вспомнил, — возмутился Христос. — Свинья видит звёзды, только если ей пнут в рыло.
Подбежала собака, радостно посмотрела на костёр, понюхала, завиляла хвостом.
— Христос, — натужно вымолвил Фома. — Я сейчас не выдержу. Я оскотинился. Сейчас залаю, на все четыре стану и...
— К-куд-да? — схватил его Братчик. — Тебе нельзя. Ты... человек.
Фома очевидно сходил с ума. Сходил с ума и последний живой на костре, шляхтич. И вдруг он, вилимо, нашёл для себя какой-то выход, пока не погаснет сознание:
— Боже, если ты есть! Намучил уж, достаточно! Отдаю тебе душу мою!.. В раю, так в раю. А в аду, так в аду — на всё твоя воля. Только помести ты нас вместе, чтобы не кляли мы тебя... Единственных, которые для меня... А я для них... Друга моего... Дочку... Меня... Курочку-беляночку. Неправда это, что душа у неё маленькая и небессмертная... Она ради... больше, чем многие... Курочку не забудь!
В следующий момент пан Коцкий перестал быть.
...Ревело, вертело, несло. Огонь разгорался всё ярче, и страшно было думать — почему? Страшно и не стоило. А от столов монотонно бубнил и бубнил голос:
— Святого апостола нашего Павла к евреям послание...
Христос чувствовал, что он умирает. Исчезло солнце.
— Они погибнут, а Ты пребываешь; и все обветшают, как риза...
Исчезло солнце.
— Ибо, как сам Он претерпел... то может и искушаемым помочь...
Тьма стояла в глазах.
— Потому что Бог наш есть огнь поядающий.
Рвался, рвался в небо огонь.
Глава XXVI
ЧЁРНАЯ МЕССА
Упаси нас, Боже, от сатаны и басурманов,
А ещё больше от папы и патриархов.