— И-ги-ги! И-ги-ги!
И вдруг он всем нутром понял: не откроют. Убоялись или намерение такое, чёрт его знает, для чего. Теперь и самому не вскочишь. И, стало быть, все попали в капкан, и он тоже. Колодка на шее, цепи, аркан, путь в Кафу. Вот и конец твой, лже-Христос. И нечего с надеждой смотреть на небо — не поможет.
Запыхавшиеся, красные от напряжения лица с диким выражением ужаса были уже близко. Даже если бы они начали подсаживать людей — прежде всего женщин — на стену, они успели бы подсобить от силы трем-четырём. И, значит, схватят и Тумаша, и Иуду, и всех, и его. Бедных не выкупят. Рабство. Бич.
Он осмотрел стену, и внезапно что-то мелькнуло в его глазах: «А может, и вскочишь?»
Христос побежал навстречу беглецам. Увидел, что в глазах некоторых бешеное удивление. Но он не бежал долго. Саженях в десяти он повернулся и, набирая скорость, помчался к стене.
— Так! — хрипато крикнул Тумаш. — Так! Лишь бы не плен.
Он подумал, что Христос хочет разбить голову о камни. Но тот не думал об этом. Разогнавшись, он, ногами вперёд, прыгнул на стену и, воспользовавшись инерцией сделав на стене два шага, вскинул руки, схватил-таки пальцами острый верхний край её, срывая ногги, надсаживая живот, извиваясь подтянулся и с нечеловеческой силой, силой отчаяния и безысходности, вскинул таки одну ногу, а потом и сам сел верхом на замшелые камни. Упал головою на верх забрала во внезапном страшном бессилии.
Сверху увидел лицо Раввуни, его протянутые руки, в которых были радость за него и одновременно безмерное отчаяние.
В это время татарва настигла и схватила Яна Зеведеева и Фому. Христос не понимал, почему так. Ян был женоподобен, это да. Но Фома? Лишь потом он догадался, что в этих неверных сумерках не было времени рассматривать. Кроме того, крымчаки, по глупости и неосведомлённости, не смогли отличить белых ряс монахинь от полотняных, грязно-белых апостольских хитонов.
Апостолов тащили к коням. Потом начали взлетать арканы. Стали хватать женщин. Слышался визг, крики, топтание коней, чужая перебранка.
— Я те лапну! — Фома опустил оглушительную оплеуху. — Я те лапну дворянина!!!
— Караул!
— Вот это бабы! — кричал крымчак. — Очынь вы-лыкы бабы. Этих хватай.
— Иги-ги! Иги-ги!
С кряканьем, словно дрова рубил, молотил Пилип. Но вокруг всё больше группировалась конная вонючая толпа.
Никто из беглецов не смог бы вскочить на стену: слишком были обессилевшие. Но Христос и не думал о спасении одного себя. Нужна была, может, одна лишь минута, чтобы чего-нибудь... А, чёрт!
Над Иудой со свистом взлетел аркан. Захватил за глотку.
— Христос!!! — в отчаянии, с перехваченным дыханием, лишь и успел крикнуть несчастный.
И тогда Христос встал на ноги.
...Игуменья и Пархвер, которые тащили скрученную Анею к вратам внутренней стены, остановились, услышав этот крик.
— Ч-чёрт, что такое? — спросил богатырь.
Лицо Анеи было изнурённым и безучастным. Она смотрела в землю. Она слышала визг и крики и понимала всё. Игуменья постаралась ещё позавчера открыть ей глаза на судьбу, поджидавшую её.
— Так открывай дверь, — шёпотом сказал Пархвер.
Игуменья, однако, не спешила: она услыхала, что за вратами, в двух шагах от них, кто-то глухо рыдал.
...Магдалина, до крови разбив кулаки, распростёрлась на половинке врат, широко раскинув руки, как распятая. Одно отчаяние владело ею. Скажи она обо всём — они ворвались бы сюда несколько часов назад и тогда ничего бы не было. А теперь он в их руках. Чёрт с ними, с остальными, но он в их руках. Она колотилась головою в окованную железом половину, а потом бросила и уже лишь плакала.
— Тс-с! — предупредила игуменья.
Она тихо, как кошка, взбежала истёртыми каменными ступенями на забрало. Стена та была втрое выше внешней, с зубцами. Она припала к просвету между ними и увидела человека, который вдруг выпрямился на вершине каменной ограды.
Тогда она поспешно сбежала вниз, зашептала Пархверу:
— Этот, на стене. И женщина тут, возле врат. Сейчас он, наверно, бросится сюда. Проведал.
— Так выпускай...
Скрученная женщина безучастно смотрела в землю. Она сидела на траве. Как только Пархвер оставил ее, она села: не держали ноги. Лицо было словно одеревенелым. Вокруг глаз — синие тени. Игуменья покосилась на неё:
— Ему в руки?
— Чёрт с ним. Обоих и захватят.
— А если нет? А если выкрутится да прискочит сюда?
— Стена!
— Стена из дикого камня. А этот ловкач...
— Отпускай, говорю, — Пархвер был бледен от тревоги.
— Нет, — властно отрубила та. — Надо посмотреть, что и как. Повели в башню. Откроем внешние врата. Схватят — выпустим. А если по-моему, так выпускать не надо. Надо выбираться отсюда. Ходом. Он выводит в овраг. Крымчаки туда не рискнут — чаща. А там всегда поджидают кони.
— Приказания не исполнишь, — разозлился богатырь.
— Лучше не исполню. Лучше самому Лотру отдам — пускай делает, что надобно. Ему лучше знать. Сбыть с рук, и пускай сам разбирается. А если выпустим, если отдадим, да они чудом каким-либо убегут, спрячутся — как тогда? Мне — духовный суд и в лучшем случае каменный мешок до смерти. А уж тебе воздыхальни не миновать. Как укоротят тебя, — она измерила глазами, — дюймов на пять-шесть — чем тогда запоёшь?
Пархвер потер шею. В этот момент снова прозвучал душераздирающий крик:
— Христос!
И хотя Анея ничего не слышала — этот крик словно вернул ей сознание. В глазах мелькнуло живое любопытство. И неожиданно женщина словно взвилась:
— Ю-рась! Христос! Христо-ос!
Пархвер бросился к ней, подхватил на руки, бегом помчался к башне. Игуменья трусила за ним.
— Хрис...
Ладонь Пархвера зажала не только её рот, но и всё лицо.
...Школяр на стене, услышав крик, выпрямился. На минуту глаза сделались дикими.
«Послышалось? — подумал он. — Она?.. Да нет, никто не кричит. Тишина... Послышалось. И как это я ничего не забыл?»
Он наконец почувствовал, что силы возвратились, внизу всё ещё метался народ кипела свалка, звучали истошные крики.
Низринутый Иуда, всё ещё с земли, всё ещё пережатым голосом бросил:
— Оставляешь нас?
Вместо ответа Юрась побежал по стене. Остановился.
— Ложи-ись! — что есть мочи закричал он. — Кто свои — ложи-сь! Все! Лежи тихо!
Это был такой крик, что его услышали даже среди яростной какофонии драки. Большинство с недоразумением.
— Ложись!
Люди начали падать лицом на землю. И тогда Христос сильным ударом ноги сбросил вниз одну фигуру святого — большой улей из долбленой липы.
Улей брякнулся вниз, раскололся, словно на пару корыт. Вывалились круглые решета вощины. И одновременно с разбуженным натужным гулом взвился вверх дымок.
Христос бежал по стене, понимая, что оставаться нельзя: заедят до смерти. Бежал и толчками ноги сбрасывал ульи. Святые медленно клонились, потом клевали носом и, набирая скорость, падали, разбивались. И все гуще и гуще было в воздухе от «дыма», и всё громче звенел, гудел, рассержено гневался воздух.
Он бежал и сбрасывал, бежал и сбрасывал... Катарину... Анну... Николу... с трубкой... Самого себя, деревянного...
Кто-то закричал внизу. Пчёлы нашли врагов. Они не трогали лежавших неподвижно. Они роями бросались на тех, кто двигался и тащил и хватал, чьи кони скакали в воздухе.
Душераздирающий вопль. Кто-то отпустил пленницу, замахал, словно мельница, руками. Взвыл Тумаш — попало и ему. Это полезнее, нежели идти на аркане... Ещё удар ногою. Сделал свечу один конь, второй, третий. Они начали бешено бросаться, ржать, сбились в полное ужаса стадо.
Взлетали и взлетали чёрные, как туча, рои. Татары начали бросать пленных, отмахиваться, вертеться. Юрась увидел, что головы у некоторых уже напоминают подвижный живой шар.
Освободившиеся бросились к прудам, начали с маху прыгать в них, нырять.
Снизу летел уже не гам, а рычание. Один, второй, третий грохнулся оземь с взбешённого коня, опрокинувшегося на спину, чтобы избавиться от укусов.
Всадники уже выли.
Христос, оскалившись, тряс вздетыми руками в воздухе:
— Сладкого захотелось! Ну-ка, медку! Не любишь, сердечко?
Поняв, что всё окончено, всадники начали отрываться от отряда. Скоро вся свора яростно скакала прочь и тащила за собою пчелиную вуаль. Она вилась, налетала туманными струями, гудела, отлетала и нападала вновь.
Кони мчались неистово. И то один, то другой крымчак падал с коня.
— Вот вам инвазия! — кричал Христос — Не баб наших целуйте! Поцелуйте под хвост пчеле!
Он прыгал на стене и чуть не истерически выл, выл, как бешенный. Облегчение и ощущение опасности были таковы, что можно было вообще сойти с ума.
...Услышав победный крик, игуменья тоже закричала:
— А говорила ведь тебе! Ну, в башню! Вот бы и выдали. Тащи! Быстрее!
Распятая на вратах Магдалина видела это сквозь глазок и, однако, не могла даже звать на помощь. Кто бы услышал её в этом диком хорале радости? Нет уж, ничего не поделаешь. Конец.
Лязгнул за беглецами тяжёлый бронзовый засов. Загудела медная дверь. Магдалина осела на колени, медленно, в глубоком обмороке упала на землю.
Это был конец. На лужайке добивали татар, ловили перепуганных коней, которые дико ржали и бросались туда и сюда. Кричал на всех безумно Христос:
— Лови их! Да быстрее вы, черти, ради Бога! Давай, давай. Они этого так не оставят.
Монашки стояли в сторонке. Печальные.
— А мы как? — спросила та, которая заигрывала с Юрасём.
— Любушки, — ответил школяр, — в другое время, сами знаете, вы на тот свет и мы вслед. А сейчас нельзя. Они сюда через час такую силу нагонят... И снимут с вас и нас шкуры да натянут на барабан или кострою набьют... А вам с нами — никак нельзя. Тут на конях скакать надо... Вон у вас башни неприступные... Та вон.
— Та почему-то закрыта.
— А те?
— Те отворены.
— Так разве татарин конный туда залезет? Первые бойницы — десять саженей от земли. Припасы есть?