— Замолчи, — вскрикнул Христос. — Иди, Мария, встреть их.
Босяцкий заприметил её издалека. Шепнул Корниле:
— А мужики стоят. Не совсем сработало искушение.
— Да немного и осталось. Можно и силой...
— Посмотрим. Шума не хочется. Попробуем иначе.
Магдалина остановилась перед храпами коней.
— Садись, — предложил Корнила, показывая на свободного коня.
— Отвыкла, — независимо отказалась она. — Не хочу.
Они медленно ехали за ней к пригоркам.
— Ты знаешь, девка, что он страшен, что нельзя уж его использовать для победы над курией?
— А мне это трын-трава.
— Предала, — возмутился друг Лойолы. — Забыла, кто тебя из навоза поднял, забыла, как их преосвященство тебя ценил, как уважал прежде епископ Комар.
— Не из навоза — в навоз вы меня вогнали. Сами сюда швырнули — так чего вам от меня ждать.
Босяцкий даже немного испугался, таким презрением каменело смертоносно красивое лицо женщины.
— А между тем он хотел бы, чтобы ты вернулась, он по-прежнему посылает тебе свою любовь.
— Ничего, — с улыбкой ответила женщина. — Он быстро утешится. Разве мало блудниц вокруг? Или вообще женщин? А если бы и они все вдруг сделались строгими либо вымерли, что вам? Думаешь, не помню, как вы потешались над одним законом? Мол, «запретить монахам брать на воспитание обезьян, а также уединяться в кельях с новичками под маркой обучения их молитвам». Разве вам не всё равно?
Она оскорбляла расчётливо и жестоко. Знала, что один конец, и платила за все годы.
Корнила потянул меч.
— Брось, — остановил его капеллан. И признал: — Да, свод законов аббата Петра из Клюни. Но это было давно. Теперь церковь не та.
— Что, у меня не было глаз? — язвительно спросила она. — Всё меняется, не меняетесь лишь вы да властители.
— Ты знаешь, что тебя ждет?
— Знаю. Счастье ваше, что опоздала. Тут бы мне крикнуть только — на копья бы вас подняли.
— А если мы скажем, что ты — шлюха, подосланная к нему?
— Не поверят. Я открыла ему, где была Анея. Я сама видела.
— Но во всяком случае, ты будешь молчать, чтобы не отдали ему её, — догадался вдруг про всё мних. — Иначе не видеть тебе его.
— А я уж и не знаю, хочу ли этого.
Капеллан хорошо понимал, что нащупал какую-то трещину, что женщина может и не выдать, может даже подсознательно помочь.
Но он сам испортил дело, решив расширить эту трещину.
— Что у тебя, любовь? — И прибавил: — Которая?
— Первая. Он не знает, но первая. И последняя.
— Попадёшься — сожжём.
— А я и так сожжена. Бросали вы меня из рук в руки. Поздно увидела, что есть и другие. Поэтому давай, разводи костёр.
Необычайно богатый интонациями голос капеллана словно улыбался. Из-под языка осторожно высунулась травинка-жало.
— Да я не о том. Вот, если не убьём — ты ведь сама понимаешь, что не напрасно мы «опоздали», — так отдадим ему бабу, и пускай идёт с апостолами за границу. Ты не останешься, ты с ним вынуждена будешь уйти. Будет у них ребёнок. А ты? На торной дороге трава не растёт. Да я не о том. Вот если бы ты помогла нам, убедила, чтобы ушёл без столкновения и шума за границу, — ушла бы с ним. Никого бы мы не выпустили. И он бы наконец стал твоим. Если надежды нет, кто такую красоту пропустит. Подумай, как много мы тебе даём?
— Много, — согласилась она. — Только не уйдёт он от неё за границу. А вы мне действительно много предлагаете. Примите за это мою благодарность.
Капеллан говорил с нею, склонившись с седла, чтобы никто не слышал. И она, сказав о благодарности, с невиданной силой отвесила ему пощёчину. Даже у того зазвенело в ушах.
Мних вспыхнул, но с усилием сдержал себя.
И подъехали они к пригорку, и, конные, стали перед Христом. Корнила отъехал в арьергард, высился между конным мирским отрядом и мужиками.
— Почему не ушли? — спросил у мужиков Корнила.
— А они почему не ушли? — показал на воинов кто-то.
— Дело не ваше.
— Ну и это не ваше дело, — дерзко ответив мужик.
Христос между тем смотрел в серые, немного в прозелень, плоские глаза капеллана. Глаза были холодны, словно у ящерицы.
— Когда я татар бил — вы молились. А теперь налетели на готовое.
Босяцкий благожелательно удивился:
— Ты? Но ведь повсюду уже знают, повсюду сообщено, по храмам, весям, городам, что разгромила их наша рука. Что ты без церкви? Что этот невзрачный люд без церкви, без наших молитв и нашего духа?
— Э-эх, черви навозные, — сказал Христос. — Слетелись на храбрую смерть, трупы облаяли. Стервятники хоть не лают.
Мних улыбнулся одними губами.
— Гордыня? Да. И неразумность. Без церкви, учти это, сын мой, не было бы победы. Без церкви ничего не бывает, таков закон. Во всех летописях, которые ты там ни знай и ни кричи, записано, что мы не убежали, не бросили вас одних, что мы подготовили этот страшный отпор, что «татаре на белорусскую землю ворвались, но церковь, с малым людем выступив, народ поганый с волею Божией и помощию неожиданно поразила и разгромила и лупы поотбирала».
Он чеканил это, словно опускал на плечи бесстыдное, невыносимое бремя.
— Мочись вам в глаза — скажете: Божья роса, — буркнул Богдан Роскош. — Ну, а он?
— А он, милый наш Тумаш, повсюду записан как шалбер, который «имя Божье себе присвоил».
— Ничего, — признался Раввуни, — правда есть.
— Не тянись, любимый, — возразил капеллан. — Правды в таких делах не было и не будет. Церковь победила, а не он, не народ. — Слова его сочились словно вонючим, всепобеждающим навозом. — Все подвиги, все чудеса, всё человеческое — от неё. — Он унижал, будто в рассчитанном, холодном экстазе. — Это мы тайно руководили вами. Да и молились мы... Ты что это пишешь, иудаист?
— То, что сказано, — Раввуни спокойно водил стилом. — И потом, ты по слабости мозгов не так назвал. Понимаешь, я не иудаист. А он, Христос, не католик. А вон Фома не православный. Это такая же правда, как то, что ты не человек, а гнида, которой попало панство...
— Кто же вы, интересно?
— Мы — люди, — ответил человечек. — Мы люди, так как мы отвержены всем этим миром лжи. Но мы, отверженные, оболганные клеветой, битые, мы и есть люди во всей правде своей. И нету никакой иной правды — ни правды Шамоэла, ни правды Лотра, ни правды Яхве, ни правды Христа... А если есть, если несёте её нам вы, так...
— На хрена нам такая правда, — закончил Фома.
— Правильно, — подтвердил Раввуни.
Капеллан понял, что разговора не будет. Оглянулся. И сразу Корнила со звяканьем потянул меч. И тут рядом спокойно предупредил какой-то мужик:
— Нy-ка, не тронь! Не тронь, нашим языком говорю тебе, падаль ты свинячья, Божья ты глиста.
Босяцкий обводил глазами толпу. И неожиданно испугался, увидев, что мужики удерживают полунатянутыми страшные луки из турьих рогов. Несколько таких луков смотрели на него. Вот он подаст знак, и мужиков после более-менее долгой стычки сомнут... Но он уж не увидит этого. Кто надеялся, что тут не топоры против мечей и копий, что это — охотники с юга? Топор — глупость. Даже меч не берёт миланских лат. Но против таких луков они — скорлупа яйца.
«Иниго Лопес де Рекальдо, — в мыслях позвал капеллан. — Друг, Игнатий Лойола. Посоветуй, что мне делать. Тебе тридцать, но ты умнее всех нас, вместе взятых. Посоветуй, друг».
И он увидел лицо дона Иниго. Зашевелились губы.
«Брось, — предложил Иниго-Игнатий. — Отступи. Грех не наказать отступника сразу. Но тайный грех — дарованный Богом грех. Ты ведь не ехал сюда с намерением отступить? Всё от обстоятельств. Именно в них мудрость властелина. Дай им слово, ну».
Мних засмеялся.
— Успокоитесь, люди, — мягко промолвил он. — Тысячник погорячился. Но эта горячность заслужит прощение от Бога, как и ваша непочтительность. Церковь никого не тронет («в эту минуту», — прибавил он в мыслях), клянусь вам. Расходитесь. Пашите. Мы нисходим к вам! Как ни тяжело, а может, подешевеет хлеб. Возможно, мы собьём, ради вас, цену на кое-что...
— На мыло и на верёвки, — вслух предположил Христос.
— Пойдём, люди, оставим их. Им есть о чём подумать. Прощай, весёлый чудотворец.
Стража с отрядом, присоединившимся к ней, поскакала от костров в ночь.
И едва утих стук копыт, как эти костры начали сипеть и рваться паром, ибо их заливали водою.
К Христу подошёл тот мужик, который гаркнул на Корнилу:
— Ну вот... Мы своё дело сделали, не дали тебя. Теперь — извини.
— Я понимаю. Вы ведь не боги, чтобы без крыши жить.
— Но ты — Бог, — мужик земно склонился перед ним. — Ты вознесись. Ты, знаешь, с весною приходи. Как отсеемся.
И они остались одни, а вокруг была ночь. Христос молча смотрел во мрак блестящими глазами.
— Видишь, как они, — отметила Магдалина. — Пойдём... Видишь, как они с тобою...
— Нет, — с пережатой глоткою возразил он. — Я иду к ним. Я ещё только не знаю как. Но это бедное море... Без денег, без земли, без возможности идти куда хочешь, без глаз, без языка — Бог мой, что перед этим моя шкура, что перед этим все храмы!
Ночь падала звёздами. Во тьме, казалось, не было дороги.
Христос встал.
Глава XXXIV
БОЛИ РОЖДЕНИЯ
И явилось на небе великое знамение: жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения.
Откровение, 12:1, 2
Перепёлка! Не свивай ты гнёздышко близко у дороги, перепёлка!
Песня
В том августе целую неделю лили страшные ледяные дожди, словно стоял октябрь или даже ноябрь. Не было дня, чтобы не выпал на землю град. Перенасыщенная почва не могла больше всасывать ливень, и воды широко разлились полями.
И по этой дороге, которая была даже не грязью, a течением, шли на север четырнадцать человек. Изнемогали, падали и вновь шли. Много дней они голодали. Даже за деньги, которых было мало, по всему югу нельзя нельзя было купить и ломтя хлеба. Они дрожали в ознобе, и им негде было не только переночевать, но и обсушиться, ибо деревни сожжены