Ты, наверху, — как уж там твоё имя... Доколе?!
Глава XLVII
АПОСТОЛЫ И ИУДА
...подвергшись казни огня вечного, поставлены в пример, — так точно будет и с сими мечтателями, которые... отвергают начальство и злословят высокие власти.
Послание ап. Иуды, 1:7, 8
Все бросили меня. И я выскочил от него из окна, и сломал ногу, и, как мог, побежал по улицам, а этот наглый цирюльник бежал за мною и кричал: «Я тебя не оставлю».
Арабская сказка
Апостолы шли к вратам самыми тёмными переулки, помойками и дворами. Иногда перелезали через заборы, ныряли в подворотни, перепрятывались и шли дальше. Они удивлялись, что над городом всё ещё ревёт дуда и кричат колокола, что кто-то всё ещё сражается.
— Какого чёрта! — ворчал Матей. — Кто там ещё?
Играл дударь. Здоровяка в свитке, ласковый до тоски «браточка» ещё в самом начале, лишь заметив внизу россыпь дравшихся людей, стал суров, словно заглянул в глаза смертельной године:
- Слушай, Вус, не поздно — беги. Спасай его.
— А ты?
Дударь виновато развёл руками:
— Ну, что я? Они ведь в драке мне меха живо пробьют, испортят дуду. То я, пожалуй, тут реветь буду. Вояка из меня — сам знаешь. Так пускай тот, кто одиноко бьётся, знает: остальные держатся. Пока дуда ревёт — они держатся... Так, может бы, ты не так пошёл, браточка? Может, попрощаемся?
Золотые руки легли ему на плечи. Друзья поцеловались. Голова Вуса исчезла в люке. «Браточка» навалил на люк камень, сел на него, раздул меха, взял мундштук в рот и, прикрыв веками глаза, заиграл: «Топчите землю, легионы Божьи».
Он знал, что не выйдет отсюда, и был спокоен.
Апостолы были уже почти возле самых врат, когда из-за поворота вывернулись на них люди с факелами и белыми крестами на рукавах. Один схватил за грудки Пилипа из Вифсаиды:
— A-а, кажется, из тех?
Пилип молчал. Перед лицом Петра водили факелом, издевательски рассматривали:
— Этот.
— Да не мы же, — сказал Петро. — Ей-богу. Мы от мниха-капеллана идём. Вот... вот и монета...
Монета исчезла в кулаке начальника патруля.
— Что нам за дело... — убеждал Петро.
— Эно... не мы.
— Вы, если хотите их сцапать, ступайте на угол Росстани и Малой Скидельской, — предложил Матей. — Там «жена» его, там и все.
Главный над крестами медленно улыбнулся:
— Х-хорошо, сволочи, идите. Да не во врата — там бой. Вон калитка.
И они побежали на Росстань. Апостолы ещё с минуту стояли молча. Потом поспешно потопали к калитке, переступая через полуголые трупы.
Закричали третьи петухи.
...В то время как патруль, встретивший апостолов, бежал к Росстани, ещё два человека стремились туда же.
Вус, выбравшись из костёла, понял, что по улицам ему на Росстань не пробиться. Поэтому он, проложив себе дорогу через толпу врагов, вскарабкался по какой-то лестнице на крыши и побежал по ним. Крыши были преимущественно отвесными, и потому бежать приходилось желобами, почти над бездною. Несколько раз из-под ног обрывались черепицы, и Тихон запоздало холодел. Потом он свыкнулся и с этим; мало того, когда видел, что внизу дерутся, сам останавливался на минуту, отрывал несколько черепиц, бросал на головы убийцам и радовался, если черепица была свинцовой. Наиболее узкие улицы он перепрыгивал и потому добрался до Росстани довольно быстро. Спустился вниз и увидел, что дверь хаты сорвана с петель, слюда окон порвана, а на пороге лежит белый женский платок.
Так он и стоял в недоразумении и отчаянии. Такого и увидел его патруль, которому указали на дом апостолы. И лишь когда «кресты» оголили мечи — золотых дел мастер пришёл в себя. Теперь надо было спасаться. И он, перекувырнув несколько человек, прорвался сквозь их заслон, потерялся в лабиринте переулков.
...Второй человек бежал к дому Анеи аж из Коложской слободы. Худой, тёмный лицом, чёрный до синевы волосами. Он бежал, переступая трупы, огибая стонавших раненых, и в его мрачных глазах всё сильнее разгорались ужас и недоумение.
Улицами владела резня. Она господствовала над ними всевластно и неудержимо. В зареве факелов багрово мелькали мечи. Над ними реял истошный крик, звучали проклятия, перебранка, лязг, хрипатая перекличка по-белорусски, польски и немецки (среди приведённых Лотром было много наймитов, ибо он знал: эти не будут жалеть чужих).
Нападающие словно сошли с ума. Взбешенные глаза были налиты кровью. Тащили, резали. Слабый строй мещан и ремесленников дрался отчаянно и потому страшно. На Старом рынке бурлила каша из человеческих тел, стали и крика. На слиянии рынка и Старой улицы орудовал мечом богатырь Пархвер. Золотые волосы в чужой крови, синие глаза страшны. Кровь текла у него из плеча, пена, — из губ, но он не замечал этого.
Им владела пана.
Иуда не знал что Христос в далёкой слободе тоже услышал звуки набата, что сейчас он неистово бежит по саду, ломая валежник... Он видел только, что убивают людей, и отчаяние, похожее в чём-то на самоотверженный восторг, заполонило всё его существо.
Последним толчком было то, что он взглянул в теснину Старой улицы и увидел, как по ней идут прямо на него, к рынку, к замку, несколько фигур: четверо латников вели Анею.
У него было лишь одно оружие. И он употребил его. Чёрной, в свете факелов, тенью он бросился в гурьбу, прямо между рядами, которые сражались и убивали, воздел руки:
— Люди! Люди! Стойте! Вы братья! Зачем вы обижаете друг друга?! Не убей! Слышите?! Не у-бей! |
Ландскнехт ударил кого-то мечом, и тот стал оседать по стенке. Кровь била у него из сонной артерии. И убийца, как сумасшедший, подставил под струю ладони, стал хлебать из них, как из ковша.
— Не у-бе-ей!..
Иуду схватили за руки.
...В этот самый момент, далеко за городом, в сосновом лесочке, апостолы перематывали ремни на поршнях. Было как раз самое тёмное время перед рассветом, но даже тут, на опушке, было довольно хорошо видно, над Городней стояло огромное, мерцающее зарево.
Тадей занимался тем, что надрезал на себе ножом одежды.
— Ты... эно... чего?
Фокусник встал, повертелся перед Пилипом, как перед портным.
Дырки в одежде были просто артистическими. Никто никогда не видел такого красивого тряпья.
— С ними да с моим талантом нам теперь серебро, а не медь давать будут. Заживём, Пилип. Я — фокусы, ты — доски на голове ломать будешь...
Рыбаки молча вертели на запястьях кистени. Давно помирились и решили идти вместе. Илияш молчал, позванивая кантаром. Только сказал неожиданно:
— А плохо, что бросили.
— Ну и лежал бы сейчас убитым, — отозвался Петро. — Нет уж, надобно о роскоши забыть. Достаточно. Погуляли, попили.
— А хрен с ним, — заскрипел Бавтромей. — Окончена роль. Хорошо, что подделали.
— Я менялой буду, — предложил Матей.
И тут всех удивил женоподобный Ян. Обратился к Матею:
— Евангелия половину мне давай.
— 3-зачем?
— Ты себе какого-нибудь Луку найдёшь, — лицо было юродским. — Я — Марку какого-нибудь. Пойдём — будет четыре евангелия. Подправим. Что мне ваши мужицкие занятия? Я — пророк. Истины хочу, благодати, славы Божьей.
— А кукиш, — ответил Матей.
И увидел, что вся компания с кистенями, Петро, Андрей и Якуб, стали против него стенкой.
— Н-ну.
— Так... Ну вот, и пошутить нельзя, — жадно двигая губами, Матей разделил рукопись Иуды пополам и смошенничал, подбросил себе ещё листов двадцать, разорвал нитки. — Берите.
— Пошли, — махнул Пилип. — Скоро и разойдёмся.
Все двинулись по дороге прочь от зарева. Шли молча. Лишь Якуб Алфеев, как всегда некстати, начал пробовать голос. Бурсацкая свитка била его по пятам, осовевшие глазки смотрели в красное, дрожащее небо.
— М-ма, м-ма-ма, м-мма-ма... кх... кх... Тьфу... Гор-ре... Го-о-ре... Горе тебе, Серазин... Го-ре... Горе тебе, Вифсаида.
И так они исчезли за холмом. Некоторое время ещё доносился медвежий, еловый голос. Потом остались только тишина и зарево.
Глава XLVIII
СЕДОУСЫЙ
Около меня пули, как пчёлки, гудели
Возле меня дружочки, как мост, лежали.
Белорусская песня
...Схватил святое распятие и так стукнул им по черепу святого отца, что тот сразу отправился в ад.
Средневековая новелла
Серазину и Вифсаиде, то есть Городне, действительно было горе. Убийства и сеча не останавливались, а, наоборот, будто бы набирались силы и злобы. Убивали всех, едва ли не до колёсной чеки. И если значительная часть женщин и детей спаслась из домов, отмеченных крестами, в этом была большая заслуга седоусого.
Городенцы знали, куда, в случае чего, убегать тем, кто не может держать в руках оружия. Под городом лабиринтом тянулись старые, давно опустошённые и заброшенные каменоломни. Самый близкий вход в них был из улицы Стрихалей, и именно туда бросилась полуодетая, испуганная толпа женщин, стариков и детей. Только бы спуститься под землю, а там — лови за хвост ветер, за месяц не найдёшь.
Лотр, однако, также помнил об улице Стрихалей и послал туда человек сорок приспешников. Беззащитную толпу встретили мечами. И, наверно, бойня не миновала бы и слабых, если бы не нарвался случайно на мерзость седоусый с маленьким отрядом мещан. Они смели меченых, отбросили их из улицы и стали заслоном по оба её конца, пропуская лишь беглецов. На всю длину улицы шевелилась, кричала, плакала толпа. Больших сил стоило не допустить толкотни: деревянная дверь в каменоломни вела не из улицы, а была в конце узкого — руки расставь и загородишь — и длинного, саженей на двадцать, аппендикса, сжатого между глухих стен. Очень медленно втягивалась толпа из улицы в этот аппендикс. А те, кого они прогнали, привели между тем помощь, уйму людей с белыми крестами на рукавах. Хорошо, что улица Стрихалей была узкой и «кресты» не могли воспользоваться своим преимуществом.
На обоих концах улицы Стрихалей бурлила сеча. Люди спинами прикрывали беглецов и медленно, по мере того как толпа втягивалась в тупик, отступали. Отступали и падали. С того конца, где дрался седоусый, руководил «крестами» и сам секся в первых рядах закованный в сталь Рыгор Городенский, а в миру Гиляр Болванович. Куда подевалась его дряблость. Недаром его сравнивали с нападающим крокодилом: только что было бревно, и вот — стрела. Он орудовал мечом с ловкостью и умением.