ПОСЕВ
Людская жёсткость, злобные желанья
Не смогут нападеньем непрестанным
Глаза мне чёрной заслонить завесой
И спрятать солнца ясное сиянье.
Дж. Бруно
Уже несколько дней все они жили на хуторе Фаустины. Жили и радовались солнцу, безграничным нивам, пересечённым кое-где гривками лесов, тенистому саду и старому тёплому дому под многолетней толстой крышей.
Тянулась по дну лощины малая речушка, звенела ночью. Над речушкой, на пригорке, было старое, почти заброшенное, деревенское кладбище и полуразрушенная часовня в зарослях шиповника.
На третий день пришли на хутор Фома и Тихон Вус. Никто не говорил им, где искать Христа, просто Вус вспомнил, кто из «братьев во Христе» остался жив после резни, у кого есть в деревне родственники; наконец смекнул, что к кровным родственникам они вряд ли пойдут, и почти с полной уверенностью повёл Фому на хутор невесты Клеоника.
Все думали, что их давно нет в живых. Вестун сам видел «смерть» Фомы под колоколом, и потому радости не было конца, тем более что при нападении на эшафот погибло очень мало людей, а остальные рассеялись и были в безопасности.
Фома и Вус принесли удивительную весть.
...На следующий день после неудачной голгофы тысячник Корнила пригласил Лотра и Комара к себе «на угощение». Получил согласие. Когда же те вошли в трапезную дома Корнилы, то увидели там Ратму и поняли, что это всё. Люди Ратмы между тем обезоружили во дворе стражу пастырей и стали в двери трапезной.
На вопрос, что это всё означает, Корнила ответил, что всю жизнь он верил и исполнял приказания и даже считал святой правдой, что вот Павел уничтожал христиан и именно потому его возвели в апостолы и святые. Теперь же он решил, что остаток жизни надо, пускай себе и плохо, а думать. И первое, что он надумал, это посмотреть, какое право имели они отдавать ему приказания, другая ли, лучшая ли у них кровь.
Предложил решить дело Божьим судом: один против двоих. Причём те будут драться за себя, а он берёт на себя защиту правды Братчика. Поклялся и заставил поклясться Ратму, что если он погибнет — пастыри выйдут из двора целыми и свободно вернутся домой:
— Поскольку... это... лишь Ян Непомуцкий мог гулять с собственной головой под мышкой.
Пастыри дрались не хуже каждого вояки. Почти час стоял в трапезной лязг мечей, витали выкрики, слышалось дыхание трёх глоток, падала посуда, ломались скамьи и столы.
...А ещё через час Ратма со своими людьми тронулся из Городни в Новагродок. На носилках несли израненного Корнилу, который перешёл на службу новому могущественному господину вместе с наиболее преданными из своих людей, а один из воинов вёз в туго завязанной кожаной суме две отрубленные головы. Головы не были запачканы в кровь, ибо их отрубили уже у мёртвых.
Воевода спешил. Он надеялся ещё по пути нагнать кое-кого и отдать ему доказательство, что клятва исполнена, что человек тот может быть спокойным.
Христос, прослышав о неожиданном защитнике его правды и исполнителе Божьего суда, безмерно удивился, но и задумался. Странные совершались дела. Он, такой вначале беспомощный и слабый, остался жить, а из тех, могущественных, которые когда-то навязали ему страшную ту игру, не осталось ни одного.
Надо было, однако, бросать хутор и подаваться дальше. Хребтовичу никто ничего не сможет сделать. Он сильный магнат, и, при его доброте, не только войска, но и простые люди не оставят его. А могущество короля сильно подрублено.
Но сюда, на эту землю, могут нагнать, после всех событий, войска, усилить пристальный надзор за всем. Надо было идти.
...Возможно, когда-нибудь я расскажу вам, что было записано двумя свидетелями, Фомой и Иудой, в их «евангелие», когда были они на склоне дней. Расскажу, как жил мужицкий Христос дальше, какие совершал дела, как нашёл с Анеей свой путь и свою звезду, как приобрёл себе и друзьям понимание, вечную славу и вечную молодость, но теперь достаточно об этом. Я заканчиваю писать, и рука устала держать перо.
Скажу только, что Фаустина с Клеоником, конечно, остались на хуторе, и с ними остался Марко Турай, а остальные, во главе с Христом, решили идти на юг, в нетронутые пущи на границе Полесья и Беловежи, в место, которое знал Христос. Идти, корчевать и выжигать там ляда, строиться, жить вольной жизнью и ждать, ждать света.
Решили перед отходом остаться ещё на несколько дней, чтобы помочь молодым и их другу привести в порядок землю. Уже и так сделали немало: хату перебрали и заново накрыли, добавили к ней две отдельных трёхстенных пристройки, для Марко (женится ведь, наверное, когда-то) возвели новый сенной сарай, присмотрели за садом.
Надо было теперь помочь им пахать, потрясти их нивы рожью и озимой пшеницей. Пускай молодые хоть первые месяцы своей жизни больше будут друг с другом, не отдают всей силы земле. Крепче будет любовь.
Фома подстрелил для них двух вепрей, а Вус солил мясо и коптил окорока своими золотыми руками. Христос с кузнецом срубили десятка два отборных лип, завезли их на хутор и свободным костром, чтобы солнце доставало, а ветер продувал, сложили их под поветью. Года через два будет у резчика запас выдержанного, сухого, непотрескавшегося дерева на всю жизнь. А Иуда пошёл куда-то, поговорил с кем-то и привёз два воза уже готового, доспевшего дерева, той же липы и груши. Трудись зимой, сколько руки выдержат.
Начинало понемногу клониться к осени. Молодые и Марко умоляли либо оставаться до весны, либо идти сейчас, так как не в берлоге ведь с медведями жить, надо ведь иметь крышу над головой, запас мяса и всё такое.
Христос, однако, лишь отмахивался. Во-первых, есть тройная доля денег, закопанная ими отдельно от других (словно знали). Тех денег, что раздобыли, опорожнив церковные кружки в Новагродке (всё равно, не отдавать же рясоформным!). Во-вторых, он обещает всем хату. Огромную просторную хату в пуще, в том месте, где они будут жить и ожидать. Обещает хату и всё, что надобно для жизни, пока не наступит первая жатва на новом ляде. Все знали: он не врёт.
...В тот день, подготовив всё к посеву, сидели они все вместе около кладбища. Крыша часовни немного просела, склонённый деревянный куполок словно кланялся речушке под горой, спокойным безымянным могилам, прозрачному осеннему воздуху и далёким деревьям, пылавшим на пригорках.
Эта была хорошая, настоящая жизнь! И потому, что скоро они должны были оставить здесь троих людей и, возможно, никогда больше не увидеть их, в сердцам горела грустная любовь к ним, ко всем друзьям, сидевшим тут, ко всем на свете добрым людям.
Христос сжимал в ладони комок земли:
— Они правильно делали, когда уходили. Сеять действительно давно надо.
Кудрявился вокруг часовни солнечный шиповник, расшитый лакированными оранжевыми и красными ягодами. Солнце прошло зенит и начинало изрядно клониться к закату.
— Эх, — вздохнул Фома, — вот поработаем хорошо, сядем ночью ужинать. Под яблонькой, под звёздами... Тут бы самый смак выпить... И корчма невдалеке... Выпить да яблочком, прямо с ветки, закусить.
— Вишь, сластёна, — отметил Христос. — Вишь, лакомка. Сахар губа чует. А вот я вас спрошу, пока деньги не выкопаем, на какие такие доходы вы, благородный рыцарь, выпивать будете? Как один друг говорил: «В водке рыло искупав, Фома-шляхтич задремал».
— Сам знаю, — грустно согласился Фома. — А хорошо было бы — задремать не задремать, а хоть бы рыло искупать.
— Ну, — отозвался Иуда, — так в чём, я спрашиваю, трудность?
— Деньги, — объяснил Христос. — Не понимаешь?
— От, глупые головы, — не унимался Иуда. — И не знают ничего! А тридцать сребреников, которые я у Матея отобрал?
— Неужто отобрал? — ахнул Вестун.
— А как же, — сказал Иуда. — Тогда, когда вы меня из челна вынимали. Помните, отстал я?
Вус и Клеоник с Марко захохотали неистово. Смеялись, стоя в стороне и обнявшись, Фаустина с Анеей.
— И, по-моему, нечего нам думать. И, по-моему, Христос, нам с тобою сейчас самое время их сообща пропить.
— А я? — спросил Фома.
— Ну и тебе немного дадим, — успокоил Иуда. — Всем немного дадим. Разве я говорю, что мы не дадим?
Христос, смеясь, взял две почти полувёдерных фляги и оплетённую лозой сулею. Подал их Иуде:
— Тогда гони. — Он взглянул на солнце. — Ещё успеешь. Это действительно самый неожиданный конец истории: пропить сообща тридцать сребреников.
Подхватив фляги и бутыль, долговязый Иуда, как журавль, рванул по пашне.
...Вус надел на шею Юрасю севалку.
— Иди первым, — предложил он.
Христос, смеясь, проводил Иуду глазами. Потом переступил через поваленное истлевшее распятие и стал на меже пашни.
Приспособился, пошёл, работая одной рукой. Равномерно, со свистом, в такт шагам правой ноги, разлетались семена. И Вус подумал, что на том месте, где так работают, обязательно взойдут ровненькие, сине-зелёные, а с самого начала красноватые, всходы.
Христос оглянулся. За ним шли, половиной журавлиного клина, остальные. Фома сеял двумя руками и показал Христу язык: «Знай шляхту!»
И тогда Христос изловчился и также начал работать двумя. Широко, ровно ложилось в пашню зерно.
Иуда уже исчез. Неопалимые купины деревьев стояли на пригорках. Грустил вокруг часовни шиповник. А сеятели поднимались на вершину круглого холма, как на вершину земного шара. И первым шёл навстречу низкому солнцу Христос, мерно размахивая руками. И, готовое к новой жизни, падало зерно в тёплую, мягкую землю.
Вышел сеятель сеять на нивы своя.
7 апреля 1965 г. — 29 апреля 1966 г.
Челябинск (Шагол) — Рогачёв
Перевод с белорусского и комментарии Петра Жолнеровича.
НЕКОТОРЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА
1. Новый иезуитский костёл действительно был закончен только около середины XVII в.
2. Немного позднее та самая подметная еретическая книга с некоторыми исправлениями была в Городне напечатана