– …исполним… Бог с вами. Идите, грешные души, и пусть помилуют вас Бог и Мария-заступница.
Палач подошёл к Братчику. Багряный капюшон был опущен на лицо.
– Иди, – почти ласково проговорил душегуб.
Тут Пархвер напрягся, прислушиваясь. Все насторожились. Вскоре даже глуховатые услышали топот. Лязгнули двери, и в зал суда ввалился Корнила. Закопчённый, с потёками грязного пота на лице, он смердел диким зверем.
– Ваше преосвященство, – завопил он, – простите! Не предупредили! Думали, куда им!
– Что такое?
– Народ! Народ требует Христа!
Стены во дворце были такими толстыми, что снаружи сюда до сих пор не долетал ни один звук.
– Лезут на замок! – кричал Корнила. – Ворота выбивают! Грабить будут!
– «Разоряющий отца своего – сын срамный и бессовестный», – изрек Жаба.
– Так разгони их, – приказал Босяцкий. – Схвати.
Корнила подходил к столу как-то странно, неверной поступью, словно с ним что-то случилось. И только когда он вышел на свет, все увидели, что тому причиной. В заду у сотника торчала длинная, богато оперённая стрела.
– Нельзя, – прохрипел он. – Думали на стены не пустить – лезут. Стрелы дождём. А в замке стражи тридцать человек да ополченцев двадцать. Остальных вы сами за церковной десятиной послали… Палач, вырежи стрелу, скорей!.. Наконечник неглубоко вошел.
– Сброда боишься? – побагровел Жаба.
– Этого «сброда» не меньше семи сотен.
Все умолкли. Большая белая собака, которую привёл Жаба, понюхала, подойдя, стрелу и, поджав хвост и стараясь не стучать когтями, забилась в угол.
В этот самый момент страшнейший удар встряхнул здание. На стол посыпалась пыль. Это грянул взрыв в главных воротах, разнёсший вдребезги решётку и заслон.
Теперь считанные минуты отделяли этих людей от мгновения, когда замок падёт.
Ворота пылали вовсю. Кое-где уже отвалилась чешуя и, раскалённая, сияла на плитах, которыми был вымощен пол тоннеля. Уже рубились на зубьях, и стена всё больше расцветала огнями факелов. Смельчаки уже грохотали по крыше дворца, а Марко и Тихон Ус в сопровождении двоих с факелами (близилась середина ночи, тут без факелов не обойтись, иначе можно побить своих) карабкались по забралу к Софии, чтобы расчистить путь друзьям, когда ворота падут. Нападающих набралось так много, что серьёзного отпора они почти не встретили. Когда последние защитники Софии посыпались с неё, толпа, и на стенах, и на площади, подняла шум и триумфальный вопль:
– Христа! Христа вызволим!
Рык был таким, что долетел аж до зала суда.
– Что делать? – шёпотом спросил Лотр.
Он смотрел на соратников и понимал, что, кроме Босяцкого, задумавшегося о чём-то, надеяться здесь не на кого.
– Что делать, дружище Лотр? – медвежьи глазки Болвановича забегали.
Раввуни смотрел на них с иронией.
– Дружище, – очень тихо проговорил он. – Хавер. [81] Таки не хавер, а хазер[82]. Хазер Лотр. И это, скажем прямо, вовсе не хавейрим, а хазейрим[83].
Судьи молчали.
– Что ж делать? – тихо всхлипнул Комар. – Пане Боже, что делать?!
– …груши околачивать, – со злорадством шепнул иудей непристойную присказку. – Ничего, Юрась, нас убьют, но им то же будет…
Тишина. Внезапно улыбнулся Босяцкий. Хотел что-то сказать, но успел только бросить:
– Тише, панове. Нас в Саламанке учили думать… Ага, вот что…
И тут заголосил, наконец смекнув, чем дело пахнет, Жаба.
– Боже мой, Пане! – криком вскричал он. – Беда будет! Как сказал Исайя: «Обнажит Пан Бог темя дочерей Сиона и раскроет Пан Бог срам ихний».
Жёлтое, лисье лицо иезуита искривила почти приятная усмешка. Умная и смелая до богохульства.
– Делать Ему больше нечего, – невозмутимо проронил Босяцкий. – А чего, собственно, кричать?..
Показал белые острые зубы и сквозь них бросил в тишину:
– Они требуют Христа – дайте им Христа.
– Да нет же его в наличности! – завопил Комар. – Нету Христа!
– Правильно. Христа нет.
– Так…
– А вам обязательно, чтоб был взаправду?
– Ну, как…
– А эти? – И один из основателей будущего ордена спокойно показал на бродяг.
– Э-эти? – оскорбился Лотр.
– Эти, – спокойно кивнул капеллан. – Не хуже других. Скажем, нам валять дурака, с Фомки колпак снимать, не хочется. Вполне естественно сделать этих еретиков своими союзниками и с их помощью обуздать быдло. Понятно, придется простить быдлу и простить еретикам. Первым – потому, что они делали богоугодное дело. Вторым – потому, что жулики эти – апостолы.
Все ошеломленно молчали. Босяцкий говорил дальше:
– Вы посчитали их явление несчастьем? Наоборот, это промысл Божий…
Он обвёл товарищей умными холодными глазами. У всех членов синедриона были не то чтобы тонзуры, а прямо-таки довольно большие плеши, и монах улыбнулся:
– …Свидетельство того, что без воли Господа и волос не упадёт с вашей головы.
Он сцепил узкие нервные пальцы:
– В стране тяжело, неспокойно. Если бы не было сего «пришествия», его стоило бы выдумать. Только наша леность послужила тому препятствием.
– Но как? – вопросил, всё ещё страшась такого дела, Лотр.
– Dixi et animam raeam salvari[84], – улыбнулся доминиканец.
Его поняли правильно, хотя и не в том смысле, какой имел в виду автор присказки.
– Т-так, – промолвил Лотр. – Ну, бродяги, хотите быть апостолами?
– Нет, – хором ответили бродяги.
Все изумились.
– Т-то есть как это? – не поверил Комар.
– А так, – ответил Юрась. – Плуты мы, жулики, это правда. Можем даже сорочку с плетня стащить, но апостолами быть не хотим. Знаем мы, что это значит – связаться со слугами Христовыми.
– Правда что, – зазвучали голоса. – Но… Смертью карайте, но апостолами быть не хотим.
– А вот это мы сейчас посмотрим, – ощерился Лотр. – Палач!
Человек в огненном капюшоне подошёл к схваченным.
– Ведите их.
Стража шагнула к лицедеям и повела их к страшным дверям в задней стене.
…Ворота пылали, и теперь их можно было бы легко выбить простым ударом бревна, но пол тоннеля был густо, дюйма в четыре в толщину, усыпан жаром. А те, что дрались на стенах, всё ещё не могли сломить сопротивления хорошо вооружённого врага, закованного в латы, и пробиться к воротам изнутри. Жар пылал, пугая синеватыми огнями.
…Точно такой жар пылал и в пыточной. Жаровня с ним стояла прямо перед бродягами. На потолке плясали тени. Красный кирпич казался кровавым. Чёрной полосой перечёркивала зарево перекладина дыбы с тёмными ременными петлями. Маски, висевшие на стенах, от этого огня словно оживали. И, как ожившая маска, маячил перед бродягами лик палача. Он откинул капюшон и остался в личине из багряного шёлка.
На стенах, словно залитых кровью, висели кроме масок воронки, щипцы, тиски для ломания рёбер. Стояли у стен уродливые, непонятной формы и предназначения станки.
Братчик с недоумением обводил пыточный инструмент глазами. И это плод человеческой фантазии и умения, продукт человеческого ума – и от этого всего можно быстро и навсегда лишиться веры в человека и его будущее, в его предназначение и в то, что из него когда-нибудь что-нибудь получится.
Он не подумал о том, что само существование орудий пытки свидетельствует: встречаются, пусть и не во множестве, другие люди, для которых всё это и создано. Здесь невозможно было думать. Здесь был ад, тем более отвратительный, что сотворили его люди, а не дьяволы.
Железные, с иглами, шлемы… Испанские сапоги… Прочее, неизвестное.
…Современный человек, незнакомый с застенками гестапо, асфалии и прочих палаческих учреждений, невольно вспомнил бы кабинет зубного врача и то противное ощущение, ту дрожь, которую вызывала в нем вся эта обстановка в детстве… Бродяги же, по разным причинам, не знались с зубодерами и потому принимали всё как есть – пыточная и есть пыточная.
Не верилось, что такое возможно среди людей.
…Братчик зажмурил глаза и с силой ущипнул себя.
– Ты что, мазохист? – спросил палач.
Этот голос вернул Юрася в сознание.
– Нет, – ответил он. – Я просто усмиряю плоть. И заодно – веру.
Всё оставалось неизменным. Это было правдой. И волосом не стоило пожертвовать ради всего этого быдла, на всей этой паршивой земле. Пусть бы себе передохли.
– Э… это зачем? – натужно спросил Явтух Конавка.
– Нельзя же убить подобие Божие, – рассудительно сказал палач. – Нужно, чтобы оно сначала перестало быть Божьим.
«Подобие Божье, – думал Братчик. – Подобие самого Сатаны, вот что… Грязное быдло… Не Содом и Гоморру – все города, всех вас, по всей земле надо было выжечь огнём, а потом засеять ее новым семенем».
Он поднял голову и оглядел стоящих рядом. Два-три достойных лица, да и на тех страх.
– Пусть бы ж оно… эва… Не хочу, – сказал Акила.
– Начинай, палач! – скомандовал Лотр. – Ну! Или на дыбу, или в апостолы.
В кровавом свете лица их были похожи на дьявольские рожи. И вдруг из зарева раздался громкий голос.
– И слушать я вас не хочу, – объявил Юрась. – Голоса у вас дьявольские.
Жаба уже вернул себе покой.
– Брешешь, раб. У начальников дьявольского голоса быть не может. Даже когда Ирод говорил в синедрионе, и то народ восклицал: «Се голос Бога, а не человека».
Лявона Конавку подвели к дыбе и заломили руки назад. Дыба заскрипела и начала приближаться к рыбаку… «Как стрела подъёмного крана», – сказали бы вы. «Как дыба», – сказали бы они.
Глаза Лявона забегали, в них всё ещё угадывался азарт забияки, очевидно убывающий. Потому что рот уже плаксиво искривился.
– Да что там, хлопцы, – прохрипел Конавка. – Я что… Пожалуй, я согласен.
– И я.
– И я.
– Эва… и я.
– А почему бы и не я?
– Честь мне не позволяет на х