– Замолчи, – оборвал Христос. – Иди, Мария, встреть их.
Босяцкий заметил её издалека. Шепнул Корниле:
– А мужики стоят. Не совсем сработало искушение.
– Да немного и осталось их. Можно и силой…
– Посмотрим. Шума не хочется. Попробуем иначе.
Магдалина остановилась перед мордами коней.
– Садись, – предложил Корнила, показывая на свободного коня.
– Отвыкла, – независимо сказала она. – Не хочу.
Они медленно ехали за ней к пригоркам.
– Ты знаешь, девка, что он страшен, что нельзя уже использовать его для победы над курией?
– А мне это хоть бы что.
– Предала, – укорил друг Лойолы. – Забыла, кто тебя из грязи вытащил, забыла, как их преосвященство тебя ценил, как уважал раньше епископ Комар.
– Не из грязи вы меня вытащили, а в грязь втоптали. Сами туда швырнули – так чего ж вам от меня ожидать?
Босяцкий даже слегка испугался, так брезгливо окаменело смертоносно красивое лицо женщины.
– А между тем он хотел бы, чтоб ты вернулась, он по-прежнему шлёт тебе свою любовь.
– Ничего, – усмехнулась женщина. – Он скоро утешится. Разве мало блудниц вокруг? Или вообще женщин? А если бы и они все вдруг сделались строгими или вымерли, что вам? Думаешь, не помню, как вы потешались над одним законом? Мол, «запретить монахам брать на воспитание обезьян, а также уединяться в кельях с новичками под предлогом обучения их молитвам». Разве вам не всё равно?
Она оскорбляла расчётливо и жестоко. Знала, что конец один, и платила за все годы. Корнила потянул меч из ножен.
– Брось, – остановил капеллан. И признал: – Да, свод законов аббата Петра из Клюни. Но это было давно. Теперь Церковь не та.
– Что, у меня не было глаз? – въедливо спросила она. – Всё меняется, не меняетесь только вы да властители.
– Ты знаешь, что тебя ждёт?
– Знаю. Счастье ваше, что припозднились. Тут бы мне крикнуть только – на копья бы вас подняли.
– А если мы скажем, что ты – шлюха, подосланная к нему?
– Не поверит. Я открыла ему, где была Анея. Сама видела.
– Но, во всяком случае, ты будешь молчать, чтобы мы её не отдали ему, – догадался вдруг обо всём монах. – Иначе не видать тебе его.
– А я уж и не знаю, хочу ли этого.
Капеллан хорошо понимал, что нащупал какую-то трещину, что женщина может и не выдать, может даже поневоле помочь.
Но он сам испортил дело, решив расширить надлом.
– Что у тебя, любовь? – И добавил: – Которая?
– Первая. Он не знает, что первая. И последняя.
– Попадёшься – сожжём.
– А я и так сожжённая. Бросали вы меня из рук в руки. Поздно увидела, что есть и другие. Так что давай, разводи костёр.
Весьма богатый интонациями голос капеллана словно усмехался. Из-под языка осторожно высунулось травинка-жало.
– Да я не о том. Вот если не убьём – ты ж сама понимаешь, что недаром мы «припозднились», – то отдадим ему бабу, и пусть идёт с апостолами за кордон. Ты не останешься, ты с ним вынуждена будешь уйти. Народится у них дитя. А ты? На торной дороге трава не растёт. Да я и не о том. Вот если бы помогла нам, переубедила, если бы ушёл без стычки и шума за кордон, – пошла бы с ним. Никого бы мы не выпустили. И он бы наконец стал твоим. Когда надежды нет, кто такую красоту пропустит? Подумай, как много мы тебе даём.
– Много, – сказала она. – Только не пойдёт он от неё за кордон. А вы мне действительно много предлагаете. Примите за это мою благодарность.
Капеллан говорил с нею, наклонившись с седла, чтобы никто не слышал. И она, молвив о благодарности, с неожиданной силой отвесила ему оплеуху. У него аж зазвенело в ушах.
Монах вспыхнул, но силком сдержал себя.
И подъехали они ко взгорку, и, конные, встали перед Христом. Корнила, отъехав в арьергард, высился между верховым мирским отрядом и мужиками.
– Почему не ушли? – спросил у мужиков Корнила.
– А они почему не ушли? – показал на воинов кто-то.
– Не ваше дело.
– Ну и это не ваше дело, – дерзко ответил мужик.
Христос между тем смотрел в серые, чуть в прозелень, плоские глаза капеллана. Глаза были холодными, как у ящерицы.
– Когда я татар бил – вы молились. А теперь налетели на готовое.
Босяцкий доброжелательно удивился:
– Ты? Но ведь повсюду уже знают, повсюду объявлено по храмам, весям, городам, что погромила их наша рука. Что ты без Церкви? Что этот мизерный люд без Церкви, наших молений и нашего духа?
– Э-эх, червяки гнойные, – выбранился Христос. – Слетелись на храбрую смерть, трупы обрехали. Стервятники хоть не брешут.
Монах усмехнулся одними губами.
– Гордыня? Да. И неразумие. Без Церкви, учти это. сын мой, не было бы победы. Без Церкви ничего не бывает, таков закон. Во всех летописях, что ты там ни знай и ни кричи, записано, что мы не убежали, не бросили вас одних, что мы подготовили этот страшный отпор, что «татаре до белорусской земли ворвались, но Церковь, с малым людом выступив, народ поганский за волею Божией и помощью неожиданно поразила, и погромила, и дань поотбирала».
Он чеканил это, словно опускал на плечи постыдный, невыносимый груз.
– Мочись вам в глаза, скажете: Божья роса, – буркнул Богдан Роскаш. – Ну, а он?
– А он, милый наш Тумаш, повсюду записан как плут, который «имя Божие себе приписал и присвоил».
– Ничего, – сказал Раввуни. – Правда есть.
– Не тужись, милый, – пропел капеллан. – Правды в таких делах не было и не будет. Церковь победила, а не он, не народ, – слова его сочились смердящим, всеразлагающим гноем. – Все подвиги, все чудеса, всё человеческое – от неё. – Он унижал в расчётливом, холодном экстазе. – Это мы тайно руководили вами. Да и молились мы… Ты что это пишешь, иудаист?
– То, что сказано. – Раввуни спокойно водил стилосом. – И потом, ты по слабости мозгов не так назвал нас. Понимаешь, я не иудаист. А он, Христос, не католик. А вон Фома не православный. Это такая же правда, как то, что ты не человек, а гнида, которой выпало господство…
– Кто же вы, позвольте узнать?
– Мы – люди, – ответил человечек. – Мы люди, потому что отринуты всем этим миром лжи… Но мы, отринутые, оболганные наветами, битые, мы и есть люди во всей правде своей. И нет никакой другой правды – ни правды Шамоэла, ни правды Лотра, ни правды Яхве, ни правды Христа… А если есть, если несёте её нам вы, то…
– На хрена нам такая правда, – закончил Фома.
– Правильно, – подтвердил Раввуни.
Капеллан понял, что разговора не будет. Оглянулся. И сразу Корнила с лязганьем потянул меч. И тут рядом с ним спокойно сказал какой-то мужик:
– А ну, не трожь! Не трожь, нашим языком говорю тебе, падла ты свинячья, Божья ты глиста.
Босяцкий обводил глазами толпу. И вдруг испугался, увидев, что мужики держат полунатянутыми тетивы страшных луков из турьих рогов. Несколько таких луков целили в него. Вот он подаст знак, и мужиков после более-менее долгой стычки сомнут… Но он уже не увидит этого. Кто знал, что тут не топоры против мечей и копий, что это – охотники с юга? Топоры – глупости. Даже меч не берёт миланских лат. Но против таких луков они – яичная скорлупа.
«Иниго Лопес де Рикальдо, – в мыслях позвал капеллан. – Друг, Игнатий Лойола. Скажи, что мне делать. Тебе тридцать, но ты умнее всех нас, вместе взятых. Посоветуй, друг».
И он увидел лицо дона Иниго. Зашевелились губы.
«Брось, – сказал Иниго-Игнатий. – Отступи. Грех не покарать отступника сразу. Но тайный грех – дарованный Богом грех. Ты же не ехал сюда с намерением отступить? Всё от обстоятельств. Именно в них мудрость властелина. Дай им слово, ну».
Монах засмеялся.
– Успокойтесь, люди, – мягко проговорил он. – Тысячник погорячился. Но эта горячность заслужит прощение от Бога, как и ваша непочтительность. Церковь никого не тронет, – «В данную минуту», – добавил он мысленно, – клянусь вам. Расходитесь. Пашите. Мы нисходим к вам. Как ни трудно, а может, подешевеет хлеб. Возможно, мы собьём, ради вас, цены на кое-что…
– На мыло и на верёвки, – вслух добавил Христос.
– …Пойдёмте, люди, оставим их. Им есть о чём подумать. Бывай, весёлый чудотворец.
Стража с отрядом, присоединившимся к ней, поскакала от костров в ночь.
И чуть утихла дробь копыт, как эти костры начали шипеть и рвать паром, ибо их заливали водой.
К Христу подошёл тот мужик, что гаркнул на Корнилу.
– Ну вот… Мы своё дело сделали, не дали Тебя. Теперь – прости.
– Я понимаю. Вы же не боги, чтоб без крыши жить.
– Но Ты – Бог. – Мужик земно склонился перед ним. – Ты вознесись. Ты, знаешь, с весной приходи. Как отсеемся.
И остались они одни, а вокруг была ночь. Христос молча смотрел во мрак блестящими глазами.
– Видишь, как они, – сказала Магдалина. – Пойдём… Видишь, как они с тобой…
– Нет, – одолев стеснение в горле, произнес он. – Я иду к ним. Я ещё только не знаю как. Но это бедное море… Без денег, без земли, без возможности идти куда хочешь, без глаз, без языка. – Бог мой, что перед этим моя шкура, что перед этим все храмы!
Ночь пылала звёздами. Во тьме, казалось, не было дороги.
Христос встал.
Глава 34МУКИ РОЖДЕНИЯ
И явилось на небе великое знамение – жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения.
Перепёлка! Ты не вей гнездочка
У большой дороги, перепёлка!
В этом августе целую неделю лили страшные ледяные дожди, словно стоял октябрь или даже ноябрь. Не было дня, чтоб не выпал на землю град. Перенасыщенная почва не могла больше впитывать ливни, и вода широко разлилась полями.
И по дороге, что была даже не грязью, а потоком, шли на север четырнадцать человек. Изнемогали, падали и снова шли. Много дней они голодали. Даже за деньги, каких бьшо мало, на всём севере не удавалось купить и крошки хлеба. Они колотились в ознобе, и негде им было не только переночевать, но и обсохнуть, ибо деревни были сожжены.