Но, даже несмотря на все это, с учетом обширности края, потенциальных противников здесь было гораздо больше, чем нас, вдобавок мы давно не практиковались в военном деле. Ум, скорость и ярость – вот что послужит нам оружием, пока мы не соберем все силы в кулак и не будем готовы отправиться дальше на юг.
– Ну вот, Дрема, теперь здесь твоя власть, можно и дух перевести. Давай рассказывай, как живешь-можешь.
– В дороге вымоталась до смерти, но по-прежнему полна юной энергии. И рада собеседнику, которому можно смотреть в глаза, не задирая голову.
– Да чтоб тебя! Хочется хамить – ступай на улицу. Вот теперь я понимаю, почему не слишком скучал по тебе.
– Приятно слышать. Как там Одноглазый?
– Чуток получше. Теперь Гота здесь, и дело пойдет на лад. Но полностью ему уже никогда не оправиться. Трясется, мямлит и все забывает, а вспоминает только с помощью чар. Говорить с ним трудно, особенно когда волнуется.
Я кивнула, набрала побольше воздуха и спросила:
– Это может повториться?
– Может. Так часто бывает. Хотя вроде не должно бы. – Он потер лоб. – Голова болит. Нужно поспать.
– Если хочешь выспаться, лучше ложись прямо сейчас. Дело сдвинулось с мертвой точки, сам видишь. Скоро ты нам понадобишься свеженький как огурчик.
– Вот еще одна причина не скучать по тебе. Не успела припереться сюда, а люди уже носятся как угорелые, готовятся бить друг дружку по башке.
– Это все мой молодецкий задор. Считаешь, я должна навестить Одноглазого?
– Решай сама. Но если не навестишь, его сердце будет разбито. Он небось и так уже вывернулся от злости наизнанку, ведь со мной ты увиделась раньше, чем с ним.
Я спросила, как найти Одноглазого, и ушла. По дороге заметила, что беженцы, не связанные с Отрядом, потихоньку покидают лагерь. В Новом Городе тоже наблюдались признаки беспокойства.
Гота, Дой и Лебедь приближались к лагерю, спускаясь по склону холма. Тобо восторженным щенком бегал и прыгал вокруг них. Интересно, какую позицию займет Лебедь теперь, когда дело пошло по-настоящему? Скорее всего, постарается оставаться нейтральным, пока сможет.
– Выглядишь лучше, чем я ожидала, – сказала я Одноглазому, который и впрямь был чем-то занят, когда я заглянула к нему в палатку. – То самое копье? Я думала, ты его давным-давно потерял.
Оружие, о котором речь, было сплошь покрыто мудреной резьбой. Над этой вещью, обладавшей огромной магической силой, Одноглазый начал работать еще в осажденном Джайкуре. Тогда он мастерил эту штуковину со вполне определенной целью – добраться до Тенекрута, Хозяина Теней. Позднее Одноглазый усовершенствовал копье, собираясь применить против Длиннотени. Оно обладало зловещей красотой, и казалось грешным использовать его как простое орудие убийства.
Одноглазому потребовалось время, чтобы отвлечься от работы. Он поднял на меня взгляд. В прошлый раз я видела лишь жалкий огрызок того Одноглазого, каким он был во времена моей молодости. А сейчас от него осталось еще меньше.
– Нет.
Вот и все, что он сказал. Одно слово. Ни обычной для него изобретательной брани, ни подколок, ни оскорблений. Он не хотел, чтобы я заметила его беспомощность. Удар повредил ему скорее эмоционально, чем физически. Он был хозяином своего положения более двухсот лет – многим столько и не снилось, – а теперь утратил даже способность внятно выражать свои мысли.
– И вот я здесь. Ключ у меня. И дело близится к завершению.
Одноглазый медленно кивнул. Я надеялась, что он меня понял. В Джайкуре была женщина, которая, если верить молве, умерла в возрасте ста девятнадцати лет. И я ни разу не видела ее за полезным занятием, она лишь сидела на стуле и пускала слюни. Не понимала ни слова из того, что ей говорили. Совсем впала в детство, даже кормить ее приходилось, как ребенка. Не хотелось бы мне, чтобы такое случилось с Одноглазым. Старый и брюзгливый – наша вечная головная боль, – он был стержнем моей вселенной. Он был моим братом.
– Та, другая женщина. Которая замужем. В ней нет огня.
Тень многословия, которым он страдал прежде. Во время этой «речи» его руки крупно вздрагивали, силясь удержать инструмент.
– Боится того, что будет, если мы добьемся успеха.
– И боится, что ничего не получится. Ты деятельная, Малышка. – Лицо Одноглазого просветлело, потому что удалось произнести все это без особого труда. – Ты делаешь то, что должна. Но мне нужно будет поговорить с тобой еще раз. Вскоре. Обязательно. Прежде чем это случится со мной снова. – Он произносил слова медленно и очень старательно. Наклонившись ко мне, Одноглазый пробормотал: – Солдаты живут. И гадают, почему?
Кто-то откинул полог, и в палатку хлынул ослепительный свет. Даже не видя, я поняла, что это Гота. Ее выдал запах.
– Не давай ему болтать слишком много, он быстро устает, – сказала она спокойно, почти вежливо. Чуть более возбужденная, чем во время нашего путешествия, но все же не та язвительная, часто нелогичная Гота, которой она была на протяжении последнего года. – От меня тут будет больше пользы. – И акцент у нее не такой сильный, как прежде. – Иди убей кого-нибудь, Каменный Солдат.
– Давненько никто не называл меня так.
Гота насмешливо поклонилась, ковыляя мимо.
– Костяной Воин. Солдат Тьмы. Веди вперед Детей Смерти из страны Неизвестных Теней. Все зло умирает там бесконечной смертью.
О чем она? Я вышла наружу, охваченная печалью.
Позади меня раздалось:
– Призываю небеса и землю, день и ночь.
Вроде я уже слышала этот призыв, но не вспомнить, при каких обстоятельствах и в каком контексте. Что ж, вот один из тех случаев, когда человек, посвященный в тайны племени нюень бао, особенно таинственен.
Всеобщее возбуждение нарастало. Кто-то уже украл нескольких коней… виновата, приобрел их. Не следует спешить с далекоидущими выводами. По лагерю носились трое всадников, просто так, от нечего делать. Я накинулась на них:
– Вот что бывает, когда никто не хочет брать на себя командование. А ну прекратить! Чем вы тут занимаетесь?
Выслушав бессвязные оправдания, я отдала несколько распоряжений. Всадники умчались галопом, чтобы передать их по назначению.
Нет бога кроме Бога. Бог всемогущ и безграничен в своем милосердии. Будь же добр ко мне, Всевышний. Сделай так, чтобы кавардак у моих врагов был еще хуже, чем у моих друзей.
Возникло такое чувство, словно я угодила в самую сердцевину зарождающегося урагана ошибок.
Моя вина? Все подтверждает: да. И если мои усилия дают такой плачевный результат, то самый лучший выход – упрятать меня на ферму Сари, с глаз долой. Тогда, может быть, все и образуется само собой, без всякого «мудрого» руководства.
С организацией у нас и впрямь дело было швах – ни четкой командной цепочки, ни распределения ответственности. И политики у нас как таковой нет, только застарелая вражда и желание освободить Плененных. Мы деградировали; мы теперь мало отличаемся от какой-нибудь знаменитой разбойничьей шайки, и это обстоятельство несказанно огорчает меня. Потому что тут есть и доля моей вины.
Я помассировала затылок. Было у меня стойкое подозрение, что Капитаном может стать лишь тот, кто много лет снимал с солдат стружку. В свое же оправдание могу сказать лишь одно: меня выбрал в ученицы Мурген. Ведь летописец – он же зачастую и знаменосец, а знаменосцем, как правило, назначают того, кто способен стать Лейтенантом или даже Капитаном. Значит, очень давно Мурген что-то во мне увидел, и Старик не нашел аргументов, чтобы возразить ему. И как же я распорядилась своим талантом? Придумывала хитроумные способы досадить нашим врагам, и только. В то время как женщина, даже не присягавшая Отряду, взяла на себя роль лидера. Спору нет, Сари не занимать мужества, ума и решимости, но как солдат и командир она стоит немногого. Просто у нее нет навыков. А главное, у нее нет стратегического мышления, которое подняло бы ее над собственными нуждами и желаниями. Конечно же, добраться до Плененных она хочет не ради Черного Отряда. Ей надо лишь вернуть своего мужа. Для Сари Отряд – средство, а не самоцель.
Похоже, еще немного – и мы начнем расплачиваться за мое нежелание подняться наверх и послужить общим интересам.
Да, мы и впрямь теперь без малого банда головорезов, каковой объявила нас Протектор. Готова поклясться, стоит нам встретить в этих краях решительное сопротивление – и то немногое, что осталось от семейного духа Отряда, разлетится вдребезги. Мы забыли, кто мы и что мы, и за это придется дорого заплатить.
От этих мыслей я разозлилась – главным образом на себя, и злость удвоила мои силы. Я забегала и заорала, брызгая слюной, и вскоре каждый занялся чем-нибудь полезным.
И тут из Нового Города вывалила разношерстная толпа и неохотно, с шумом и гамом, как гусиный табун под хворостиной пастуха, направилась к лагерю беженцев. Этих парней было с полсотни, все при оружии. Которое выглядело достойно, не то что солдаты. Местный оружейник туго знал свое дело, а тот, кто обучал рекрутов, – нет. По сравнению с моей «бандой» они выглядели сущими оборванцами. Моим-то ребятам уже доводилось бить людей по голове, и они были не прочь снова этим заняться.
– Тобо, сходи за Гоблином.
Мальчишка разглядывал приближающихся горе-вояк.
– Я и сам справлюсь с этой шантрапой, Дрема. Одноглазый и Гоблин научили меня своим приемчикам.
Я ужаснулась этим словам юного неслуха, набравшегося у колдунов не только навыков, но и безответственности.
– Может, и справишься. Может, ты и впрямь полубог. Но разве я тебе приказывала этим заняться? Я приказала привести сюда Гоблина. Шевелись.
Он побагровел от возмущения, но подчинился. Будь на моем месте его мать, спор так и продолжался бы и на нас накатила бы волна южан.
Я двинулась навстречу этим воякам, сожалея, что не успела переодеться, – на мне все еще останки одежды, в которой я вышла из Таглиоса. И никакого серьезного оружия, лишь короткий меч, который успел послужить мне разве что при заготовке хвороста. Ближний бой – не мой конек. Такие солдаты, как я, хороши для внезапного нападения, желательно со спины.