Этот эпилог, эти последние минуты, которые какой-то писец впоследствии прибавил к записи самого Валентина, ошеломили Хиссуне. Довольно долго он сидел неподвижно, затем встал, и, словно во сне, принялся убирать комнату.
Образы бурной лесной ночи кружились в сознании: размолвка братьев, ясноглазая ведьма, обнаженные тела, пророчество… Да, два Коронала! И Хиссайн подсматривал за обоими в самые интимные минуты жизни! Он испытывал огромное смущение и подумал, что пришло время отдохнуть от Считчика Душ; сила его воздействия иногда поражала до глубины души, и стоило, наверное, выждать несколько месяцев. Руки его тряслись, когда он шагнул к двери.
Час назад его пропустил к Считчику обычный чиновник, пухлый и большеглазый человек по имени Пенагорн. Он еще не сменился с дежурства и до сих пор сидел за столом, но рядом с ним стоял высокий и сильный человек в зелено-золотой форме службы Коронала. Он сурово оглядел Хиссуне и сказал:
— Могу я взглянуть на ваш пропуск?
Хиссуне остолбенел. Вероятно, они давно знали о его незаконном копании в Считчике Душ и просто ждали, когда он совершит тягчайшее преступление: проиграет личную запись Коронала.
— Мы вас искали, — сказал человек в форме. — Пожалуйста, идите за мной.
Хиссуне молча повиновался.
Они вышли из Дома Записей, миновали огромную площадь и очутились у входа на нижние уровни Лабиринта в зале для ожидания флотеров, а затем направились вниз, в таинственное царство, где он ни разу не был. Он сидел неподвижно и оцепенело. Казалось, весь мир сжался до размеров флотера, пока тот накручивал спиральные уровни Лабиринта. Где они сейчас? Это ли место — Тронный Двор, откуда правят миром советники Понтифекса? Хиссуне не знал, и спросить не осмеливался, а сами сопровождающие не проронили ни слова. Ворота следовали за воротами, проход за проходом, уровень за уровнем, и наконец флотер замер. Его вывели из кабины и провели в ярко освещенную комнату. Шесть человек в зелено-золотой форме встали у него по бокам.
Скользнув в стену, открылась дверь, и светловолосый человек в простой белой мантии шагнул внутрь. Хиссуне подскочил:
— Господин!..
— Ну-ну, можно и без этикета, Хиссуне. Ты ведь Хиссуне, не так ли?
— Да, господин, только я вырос.
— Действительно, прошло восемь лет… Ростом ты почти такой же, а уже мужчина. Глупо, конечно, но я представлял тебя все еще мальчишкой. Тебе сейчас восемнадцать?
— Да, господин.
— А сколько было, когда ты впервые забрался в Считчик Душ?
— Значит, вы знаете, господин… — пробормотал Хиссуне, уставившись под ноги.
— Тебе было двенадцать. Мне рассказывали о тебе. Я ведь следил за тобой эти годы. Потом мне сообщили, что ты пробрался к Считчику Душ, и я представил себе мальчишку, увидевшего великое множество вещей, которых иначе он вряд ли увидел бы.
Щеки Хиссуне горели, мысли мчались друг за другом, а на языке вертелись слова: «Час назад, господин, я видел, как вы с братом забавлялись с длинноволосой ведьмой из Чиселдорна». Но, разумеется, он бы скорее умер, чем ляпнул такое вслух. И в тоже время он был уверен, что Лорд Валентин отлично знает об этом, и это угнетало его до невозможности. Он не смел поднять глаза, убеждая себя, что этот высокий светловолосый человек не Валентин из записи, но понимал, что только обманывает себя. Пусть тот черноволосый и темнокожий Валентин был колдовством перенесен в это тело, но личность его осталась той же самой, и Хиссуне подсматривал именно за ним. Эту правду не скроешь!
Юноша удрученно помолчал.
— Что ж, — произнес Лорд Валентин, — ты всегда был торопыгой. Кстати, Считчик показал тебе то, что ты увидел бы и сам.
— Он показал мне Ни-Мойю, господин, — еле слышно возразил Хиссуне, — Сувраель, города Замковой Горы, джунгли Нарабала…
— Только места, географию. В таких случаях Считчик неоценим. Но географию души ты должен познавать сам. Да посмотри на меня, я не сержусь.
— Нет?
— К Считчику Душ тебя допускали по моему приказу. Правда, не для того, чтобы ты глазел на Ни-Мойю или подсматривал за людьми. Я хотел, чтобы ты мог понять настоящий Маджипур, охватить его, впитать в себя. Это было твое обучение, Хиссуне. Я прав?
— Да, господин, там было так много, что мне хотелось узнать…
— И ты узнал?
— Не все. Ничтожную часть.
— Очень жаль — для тебя. Потому что больше ты к Считчику не попадешь.
— Вы наказываете меня, господин?
Коронал загадочно улыбнулся.
— Наказываю? Как сказать. Ты покидаешь Лабиринт и не вернешься сюда очень долго, даже после того, как я стану Понтифексом, а день этот наступит еще не скоро. Я беру тебя к себе на службу, Хиссуне. Твое обучение закончилось, а у меня есть для тебя дело. Ты уже взрослый. Ты уже взрослый. — Коронал помолчал. — Твоя семья здесь?
— Да, господин, мать и две сестры.
— Нуждаться они не будут. Попрощайся с ними, уложи вещи, мы уезжаем через три дня.
— Через три дня…
— Да, в Алайсор. Предстоит еще одно шествие. Потом отправимся на Остров Сна, а после заглянем на Цимроель. Думаю, поездка продлится месяцев семь-восемь. Ты будешь при мне, в свите двора.
Коронал снова улыбнулся.
— Я пришлю за тобой завтра утром. Нам ведь нужно о многом поговорить.
Хиссуне низко поклонился, а когда снова поднял голову. Лорда Валентина в комнате уже не было.
Так сбылась несбыточная мечта.
Он вновь последовал со своим эскортом по длинным коридорам и ярко освещенным тоннелям к Дому Записей.
Хиссуне стоял, не зная, что делать. Идти сейчас домой он не мог.
Слишком многое произошло за сегодняшний день. И многое нужно было обдумать.
Он повернулся и отправился наверх, к далекому Входу Клинков.
Была ночь. Долгое-долгое время он стоял, не в силах ни думать, ни чувствовать.
Звезды начали меркнуть.
Я буду жить на Замковой Горе, подумал он, буду в свите Коронала, и кто знает, что случится потом?
Больше он думать не мог.
Вспыхнули первые лучи рассвета, а затем могучее сияние озарило небо, предвещая восход, и вся земля наполнилась им.
Хиссуне не двигался. Теплое солнце Маджипура коснулось его лица.
Солнце… солнце… яркое, пылающее солнце. Мать Миров. Он протянул к нему руки, обнял его, рассмеялся и запел.
Затем повернулся и в последний раз вошел в Лабиринт.
ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН
1
Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе.
Эти слова мне кажутся настолько странными, что режут слух. Я читаю их на бумаге — узнаю свой собственный почерк, узкие вертикальные красивые буквы на плохой серой бумаге — и вижу свое собственное имя, ощущая в мозгу эхо рефлексов сознания, порождаемых этими словами. «Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе». Невероятно!
Это, должно быть, то, что землянин Швейц назвал бы автобиографией.
Это означает отчет кого-то о мыслях и поступках, написанный им самим же.
Такая форма литературы неведома на нашей планете, поэтому я должен изобретать свой собственный метод повествования, поскольку у меня не было предшественников, у которых я мог бы поучиться. Но будь что будет. На моей родной планете я стою особняком, пока. В определенном смысле я придумал новый образ жизни. И, конечно, я могу изобрести и новый литературный жанр.
Мне всегда твердили, что я обладаю даром владения словом.
И вот я в дощатом бараке в Выжженных Низинах, и в ожидании смерти пишу непристойности, и сам себя хвалю за литературный дар.
«Я — Кинналл Дариваль!» Жуть! Какое-то бесстыдство! На одной этой странице я уже использовал местоимение «я» раз двадцать, не меньше, преднамеренно разбрасываясь такими словами, как «мой», «мне», «себе», так часто, что даже не удосуживаюсь их считать. Какой-то поток бесстыдства! Я! Я! Я! Я! Если бы я выставил напоказ свое мужское естество в Каменном Соборе Маннерана в день присвоения имени, то это было бы менее непотребным, чем то, что я сейчас делаю. Мне почти смешно.
Кинналл Дариваль наедине предается пороку! В этом жалком уединенном месте он посылает по ветру свое гнилое естество и возвращает оскорбительные местоимения, надеясь, что порывы горячего ветра изгадят его соплеменников. Он записывает предложение за предложением, обуянный неприкрытым бесстыдством. Он, если б мог, схватив вас за руку, швырял каскады грязи в ваши уши, отказывающиеся слушать. Почему?
Неужели гордый Дариваль на самом деле обезумел? Неужели его стойкий дух всецело сокрушен терзающими мозг змеями? Неужели от него осталась только оболочка, сидящая в этой мрачной хижине, оболочка, одержимая самоподхлестыванием с помощью утратившего всякий стыд языка, бормочущего «я», «мне», «себе» и смутно угрожающего разоблачить самые сокровенные тайники души?
Нет! Это Дариваль в здравом уме, а вот все вы — больны, и хотя я знаю, насколько безумно звучат эти слова, буду стоять на своем. Я — не лунатик, невнятно шепчущий грязные откровения для того, чтобы урвать какое-то болезненное удовольствие из холодной как лед Вселенной. Я прошел через пору перемен, я исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет мою планету, и, изложив на бумаге то, что рвется из меня наружу, надеюсь в той же мере исцелить и вас, хотя знаю, что вы находитесь на пути к Выжженным Низинам, чтобы убить меня за эти мои надежды.
2
Не вытравленные без остатка обычаи, против которых я восстал, все еще досаждают мне. Возможно, вы уже начинаете постигать, каких усилий мне стоит строить предложения подобным образом, выкручивать падежи и спряжения, чтобы излагать мысли от первого лица. Я пишу уже почти десять минут и весь покрылся потом. Но это не пот, вызванный жгучим воздухом, обволакивающим меня, а влажный, липкий пот душевной борьбы. Я знаю, какой стиль необходим, но мускулы моей правой руки восстают против этого и рвутся излагать мысли по-старому, а именно: «писание длилось почти десять минут, и тело пишущего покрылось потом» или «пройдя пору перемен, он исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет эту планету».