«Имеет ли он право приказывать тебе?»
Может, и не имеет, но невооруженным глазом видно – для тебя это важно. Еще бы нет, быть Чтецом и иметь в друзьях Ангела – такое не может быть неважным.
Машина остановилась у моего дома. И ты, глядя прямо перед собой, сказал то, что мне меньше всего на свете хотелось услышать и чего я подсознательно ожидала:
– Он прав. Это нужно прекратить. Все равно вокруг нас стены. Раны снова могут открыться.
Я молчала. Меня вдруг охватила дрожь, легкая и даже приятная, совершенно неожиданные волны энтузиазма и торжества прибили все остальные эмоции к берегу сознания. А все потому, что я понимала, знала – ты говоришь это, но все внутри тебя протестует! Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой! Я нужна тебе, ты не сможешь без меня жить.
Но я понимала и то, как важно для тебя быть Чтецом. Если бы ты перестал им быть, то потерял бы свою сущность. Я должна уступить твоим словам, чтобы помочь тебе. Но как это тяжело!
Ты с грустью посмотрел на меня, в твоем взгляде читалась опаска. Ты не хотел причинять мне боль, но был уверен, что делаешь это ради нашего общего блага. Тем более, мои шрамы были гораздо свежее твоих и, значит, для меня все опаснее, чем для тебя.
– Ангел беспокоится за тебя, – сказала я. – Почему так сильно?
Некоторое время ты молчал, совсем как тогда, когда я предложила читать вместе. Ты снова не знал, стоит ли говорить правду.
У нас обоих были страшные секреты, о которых не должна знать ни одна живая душа.
Но на этот раз молчание слишком затянулось, и я поняла, что ты не ответишь.
– Мы не будем видеться?
Ты немного встряхнулся и подарил мне неуверенную улыбку.
– Почему? Будем… Асфодель прав, это нужно прекратить… Но ведь ничего страшного, если мы будем иногда видеться. – Ты помолчал еще немного, потом, уже увереннее, проговорил: – Через пару дней мы встретимся снова. Я хочу тебе кое-что подарить. И тогда я расскажу свой секрет.
– Хорошо, а я расскажу свой.
На этом страшном обещании мы простились. Ни поцелуя, ни касания, я просто открыла дверцу и вышла. Шрамы саднили, сердце кровоточило, но почему-то во мне зрела уверенность: нет, еще ничего не кончилось. Ты был нужен мне как воздух, а я – тебе. Ангел глубоко ошибается, если думает, что может помешать этому. Мы найдем способ разрушить стены, мы будем вместе и никогда не расстанемся. А пока ты и твой Ангел можете говорить все что угодно. Говорите, что ничего не выйдет, что я не нужна тебе, что обо всем надо забыть. Говорите! Обманывайте самих себя!
Вдохновленная этими вызывающими фразами, наполнившими мою голову, я стремительно и гордо прошла к своему подъезду. У палисадника стоял Он. Краем глаза я заметила, что Он сделал движение, собирался подойти ко мне, но не решился. Аура решимости, исходящая от меня, никому бы не позволила приблизиться в этот момент, а Ему, нет, ему – тем более. Удивительно и то, что сердце, дрожа о тебе, не обратило на него никакого внимания. Прочь! Ему нет места в моей жизни.
Я вошла в квартиру. Темно и тихо. Меня начало клонить в сон. Путешествие по Темным Коридорам на этот раз было коротким, но не менее жутким, чем предыдущее. Я просто сидела, прижавшись к холодной шершавой стене, слушала шорох чужих шагов – кто-то ходил вдоль стены напротив и шарил по ней руками – и оглушительное биение собственного сердца и гадала, куда нужно повернуть, когда неизвестный уйдет. Но уйдет ли? Я улавливала его тяжелое дыхание. Вместе с ним до меня доносилось пугающее эхо, поднимающееся откуда-то из глубин темного лабиринта. Было одиноко и страшно.
Прошло много времени, прежде чем человек отошел от стены, в ярости треснул по ней кулаком, повернулся и побрел прочь. Я встала. Его уход мало что изменил, я все еще не знала, куда повернуть, а от этого выбора, я помнила, зависело все. Направо (забыть о тебе, остаться в безопасности стен, навсегда похоронить страшный секрет)? Налево (продолжать идти вперед, разрушить стены, чего бы это ни стоило, признаться в своем злодеянии)?
Я проснулась. Вокруг по-прежнему было темно и тихо. Я с удивлением узнала, что прошел всего день после моего прихода. Как странно, обычно в Темных Коридорах я проводила гораздо больше времени! Впрочем, на этот раз я не бежала, а сидела, и, может, поэтому время пребывания там сократилось.
Приводя себя в порядок с особой медлительностью, я пыталась понять, что же там могло происходить, что ждало меня в переплетении темных тоннелей и бесконечных лестниц. Люди не оказываются в подобных местах просто так. Если это, как мне думалось, наказание, то и оно должно чем-то кончиться. Или наказание именно в том, чтобы до конца жизни плутать в мрачных извилинах, из которых нет выхода? Но если его нет, что я ищу? Почему мне так важно сделать этот злосчастный выбор и повернуть в определенную сторону? Что будет, если я ошибусь? Что ждет меня, если выберу правильно? Что…
Хлопнула входная дверь. Я отложила расческу и оглянулась, ожидая, что войдет Валькирия. Но это была не она, а тот странный человек, который видел Ару и потом наблюдал за мной. Рыжие волосы и борода, нелепые очки в пластиковой оправе с толстыми стеклами, неприятная и зловещая улыбка.
– Так-так-так, – сказал он, поправляя очки. – Весьма мило.
Он оглядел мою комнату и хмыкнул. Затем повернулся и вышел. Я встала и двинулась следом. В коридоре у приоткрытой двери стоял еще один человек. Совсем еще юноша, но довольно высокий, со стрижеными каштановыми волосами, в темном пальто. Он смущенно мялся и теребил ручку замка. Хотел что-то сказать, но рыжий быстро прошел мимо него, и мне пришлось сделать то же самое.
Мы зашли в комнату Валькирии. Он огляделся, поцокал языком и провозгласил:
– Ничего.
Юноша из передней с виноватым видом заглянул к нам и прошептал:
– Nothing. Nada. Rien. Niente. Ingenting[8].
– Вот именно. – Вид у рыжего стал сердитым. Он посмотрел на меня и осведомился:
– Вас не беспокоит, что здесь ничего нет, Антонина?
– Меня можно называть Птицеловом, – сказала я.
– Нельзя, – возразил рыжий. – Птицелов – я.
– Мы оба люди, почему бы обоим не быть Птицеловами. – Я пожала плечами. Этот человек мне не нравился, от него исходили угроза и пугающий дух сумасшествия, источник которого затаился где-то между водянистыми глазами и толстыми стеклами очков. – Почти все имена – фальшивые. У вас тоже наверняка есть фальшивое имя.
– Антоний, – подтвердил он.
– И от того, что мы оба Птицеловы, никуда не деться.
– Не деться. – Он кругом обошел комнату, скользя взглядом по стенам, присматриваясь к полкам, подоконнику, краскам Валькирии и стаканам с цветной водой, расставленным тут и там. Этот Антоний явно что-то искал, но не нашел, и, круто повернувшись, снова посмотрел на меня, все еще противно улыбаясь, это отталкивало. – Так вас не беспокоит, что здесь ничего нет?
– А что здесь должно быть?
– Как минимум здесь должна быть ваша Валькирия. И ответ на вопрос, который она должна дать. Ответ!
Юноша из коридора робко промямлил:
– Responsum. Antwort. Vastaus. Resposta. Válasz.
– Да, ответ, – проговорил Антоний-Птицелов, теперь уже мрачно. – Его нет. Хотя…
Он в который раз обшарил глазами комнату, приметил мольберт, повернутый к стене, приподнял грязную белую простынь, которой тот был накрыт, и заглянул под нее.
– И тут его нет. Вам тоже следовало бы побеспокоиться об этом, Антонина. Вы замешаны в этом самым непосредственным образом. В общем-то, все Птицеловы замешаны, так или иначе, – он поправил очки, – и хотя хороших Птицеловов не так уж мало, в отличие от Чтецов, вы определенно выделяетесь среди прочих. Не ко всем Птицеловам прилетают райские птицы. Птица сказала вам что-нибудь важное?
– Это наше с птицей личное дело, – возразила я.
– Так и думал. – Антоний хмыкнул, умудрившись одновременно выдавить что-то вроде смешка или фырканья. – Но я вижу, что ответа вы не знаете, иначе достал бы его из вас любыми способами.
– А о каком ответе речь и почему его должна дать именно Валькирия? – спросила я. – Может, я бы вам и сказала, если бы знала. Если вам так уж нужно.
– Этот ответ мне необходим больше всего на свете, – почти прорычал он. – Валькирия должна дать его только потому, что для этого и существуют Валькирии – указывать нужное направление. И это единственная Валькирия, которую нам с вами удалось отыскать. На редкость бесполезная, если хотите знать! Сколько я ни требовал у нее ответа, она так и не пожелала его дать.
– Вы говорили с Валькирией? – Это известие неприятно меня удивило.
– И не один раз. Но она не сказала мне ни единого слова. Тогда я потребовал дать ответ вам, уж я бы, поверьте, вытряс его из вас. Вижу, и этого она не сделала. Как сделает – появлюсь снова. Всего хорошего.
Он направился к выходу. Это меня обрадовало, потому как мало приятного, когда в твою квартиру вламывается незнакомый человек, да еще не один, ведет себя как хозяин и сыплет угрожающими фразами. Но сказанное им вселило в сердце тревогу, и я окликнула его:
– А какой вопрос?
Антоний остановился, оглянулся и скосил на меня снисходительный взгляд.
– Куда летят птицы?
– Можно ведь просто спросить у птиц.
– Эти птицы ни с кем не говорят, и мы их не видим. Их видят только Валькирии. Что ж, ищите ее, а я пока разберусь с Искателем.
С этими словами он ушел. Юноша виновато посмотрел на меня, даже кивнул на прощание и вышел за ним.
На следующий день я отправилась на встречу с тобой и только тогда отвлеклась от невеселых мыслей. Какая бы печальная причина ни послужила поводом для встречи, я была так счастлива тебя видеть! Хотела броситься к тебе в объятия, но поймала твой предостерегающий взгляд и остановилась.
Глупый, ты совсем не знал о том, что на меня свалилось. Я тебя не винила. Мне не хотелось тебя ранить, и если пока ты считал, что я могу это сделать, я не должна приближаться к тебе. Но я верю, пройдет