По вашему мнению, она действительно в это верила?
Честно? Не знаю. Однажды я зашла к ней с букетом лилий, так совпало, мужчина подарил… Я поставила цветы в вазу. Она долго гладила их, а потом сломала и бросила на стол. Я спросила, зачем она это сделала. Она удивилась вопросу и сказала: «Но ведь так все и было…»
Валькирия
У меня было свое имя. Настоящее, живое имя, которое никогда ни у кого не вызывало удивления, а его появлению на свет предшествовала скучная семейная история, укравшая зерно у истории мировой.
В детстве я каждое лето проводила у бабушки. Ее большой деревянный дом прятался в зарослях старых яблонь, которые по неизвестным причинам никогда не плодоносили, и был набит массой мелких вещей. Множество вышитых ковриков, кружевных салфеточек, ненужной посуды – некоторым емкостям я и сейчас не смогу подобрать названия и определить, какого они года и для чего предназначались. Еще там было очень много фигурок: деревянных, стеклянных, плетеных. Нельзя было ступить шагу, чтобы не натолкнуться на какую-нибудь старую полусгнившую тумбочку, заботливо обернутую скатеркой и уставленную всем этим хламом.
На первый взгляд это жилище, наверное, напоминало обитель коллекционера. Только вот моя бабушка коллекционеркой никогда не была, все предметы представляли собой сборную солянку. Ни дать ни взять лавка старьевщика или бюро находок. Удивительно, как бабушка умудрялась поддерживать здесь почти стерильную чистоту. Бесчисленные кружечки, тарелочки, салфеточки, кошечки, собачки, лошадки, олени, ангелочки, машинки, солдатики, лягушки, елочки, слоники, лебеди, мишки, балерины, рыбки, птички, стульчики, башенки – не перечислить всех существ и предметов, изображаемых фигурками, – все это никогда не было покрыто пылью.
Стены дома выглядели попроще. На них красовалось несколько часов с пробелами на старых циферблатах или неработающими стрелками. Казалось бы, зачем вывешивать на всеобщее обозрение подобный хлам, раз уж время по нему определить невозможно, но сломанные часы несли с собой эхо прошедших времен, и даже я с самого малолетства это понимала. Их окаймляли красивые золотые украшения с ангелами и какими-то неведомыми созданиями, римские цифры под толстым треснувшим стеклом рассекались багровыми линиями, словно кто-то полез чинить вещицу и порезал пальцы, на одних каждая цифра сопровождалась фигуркой младенца, не то пытающегося слиться с неподатливой угловатой линией, не то отделяющегося от ее грубого естества, и почти везде было что-то не так – то затершаяся ручка, то обломок часовой стрелки, загораживающей ножку… При взгляде на это эхо былого пробирала дрожь, словно люди давно исчезли и эти творения их рук – последний вестник жизни после Апокалипсиса.
Хотя моя мама считала иначе. Она говорила, что это просто красиво и нравится бабушке, вот и все.
Между часами висели сувенирные тарелки, но картины не было ни одной. Бабушка в принципе не признавала картин, и рисование в ее доме находилось под строгим запретом. Все мои рисунки, созданные там с намерением растопить бабушкино сердце ее кривым карандашным изображением, отправлялись в огонь, а меня бабушка тащила в самую большую комнату, к углублению в стене, и ставила на высокий табурет, чтобы я увидела три иконы, стоящие на полке. Они всегда казались мне пугающими. Эти странные изображения совершенно не походили на фотографии звезд или картинки с мультипликационными персонажами, лица которых светились эмоциями, а глаза завлекательно сверкали. Нет, это было нечто совершенно другое – вы же знаете, как выглядят иконы.
На одной женщина с лицом, словно бы вырезанным из дерева, дугообразными бровями, переходящими в длинный сплющенный нос, мешками под темными глазами, лишенными всякого выражения, до смешного маленькими сжатыми губками, с ладонью, неловко изогнутой лодочкой, прижимает к себе ребенка с непропорционально маленькими ручками и мясистой шеей. Когда бабушка водружала меня на табурет, мой взгляд поневоле упирался в эту шею, и она пугала меня до полусмерти. Я простаивала по часу, а то и больше, неотрывно смотря на нее, хотя рядом находились еще две иконы и вниманию было где разгуляться. На одной бородатый мужчина, равнодушно глядя прямо перед собой, демонстрировал раскрытую книгу с непонятными буквами. На другой женщина в белом платке держала странного вида крест и ветку растения.
Я понятия не имела, кто все эти люди, исключая разве что женщину с веткой. Бабушка не раз назидательно говорила мне, что это Валентина Кесарийская, и в честь нее назвали меня, надеясь, что я буду крепка в вере и благочестива. Что такое вера, в чем она заключается и что значит быть благочестивой, мне не объяснили. Наверное, предполагалось, что я сама как-нибудь усвою, что снизойдет на меня откровение, как, думаю, сошло оно однажды на мою несчастную бабушку, после чего она и сошла с ума окончательно.
Но наказание работало. Выстоять на табурете целый час непросто, и повторения этого совсем не хотелось. Нельзя было сесть, не могло быть ни одной уважительной причины, чтобы отойти на минутку, даже в туалет не выйти, строго запрещалось не то что сказать словечко, а хотя бы издать едва слышный звук. После экзекуции у меня надолго пропадала охота проказничать и уж тем более пытаться пронять бабушку своими рисунками.
В поселке ее дома сторонились. Говорили, что она ненормальная, и ребята, с которыми я играла, частенько дразнили меня по этому поводу. Но я не обижалась, потому что не вполне понимала, что такое «ненормально» и почему это плохо. Мне казалось, мои друзья просто твердят всем известный – и мне в том числе – факт, и это весело. Я смеялась им в ответ и говорила: «А твоя мама – красивая», «Твой дедушка – фронтовик» и так далее.
С дедушкой-фронтовиком, к слову, вышла своя история. Как-то раз он пришел к бабушке в дом с толстой палкой в руках. Он опирался на нее, хотя едва ли нуждался – старик был достаточно крепким. Мы с его внуком Андреем играли на дороге, рисовали в пыли длинные ряды солдат и танков: у кого длиннее и красивее получится ряд, тот и выиграл в войне.
– Мой дедушка, – важно проговорил Андрей, – пошел бить твою бабушку.
– За что? – удивилась я.
– Она воровка.
– Неправда!
– Правда!
Вместо ответа я нарисовала огромный танк, который смел войска противника и положил конец кровопролитной битве.
– Пойдем посмотрим, – предложила я насупившемуся другу.
Мы с ним проскользнули в калитку и, прячась за разросшимися яблонями, стали подбираться к дому. Дверь, как и всегда днем в летнее время, была распахнута, проход закрывался только тонкой полупрозрачной занавеской, легонько колыхающейся на ветерке. Поначалу до нас долетали лишь неразборчивые шорохи приглушенных слов, но потом бабушка и фронтовик перешли на повышенные тона.
– Все вернешь, все вернешь! – грозил фронтовик, и мне представилось, как он грозит бабушке палкой. Страшно мне не было почему-то, наоборот, очень весело.
– Нечего возвращать! – сорвалась на крик моя бабушка. – Имею право! Собственноручно взято! При полном праве!
– Суд разберется!
– Где он, твой суд! – Бабушка расхохоталась было, но резкий стук и звон стекла оборвали ее смех.
Фронтовик, сердито стуча палкой, вышел из дома. Мы с Андреем, не сговариваясь, увязались за ним.
Он, наверное, заметил нас сразу, но не подал виду. Только у самого своего дома остановился и, резко обернувшись, буркнул:
– Чего вам?
Однако его глаза смотрели не зло. Я спросила:
– Ты убил мою бабушку?
– Вот еще! Вдарил немного, да и все тут.
– А за что? – пристал Андрей.
Фронтовик отмахнулся от нас и вошел в дом. Мы последовали за ним и тихонько стояли в проходе, пока он ставил палку к стене, брал старый чайник и наливал бурую жидкость в треснутый стакан из мутного стекла. Он жадно выпил, украдкой стрельнув в нас своими незлыми выцветшими глазами, потом почти бросил стакан к старой печке и проворчал:
– Чего привязались!
– Потому что это серьезно, – уверенно сказала я, хотя и не так по-взрослому, как хотелось бы: «р» я еще не выговаривала.
Старик призадумался и, видимо, решил, что я права – в конце концов, он только что едва не угробил мою бабушку и по-человечески должен был хотя бы объяснить, почему.
– Да не поймете вы, – сказал он уже мягче. – Мелкие еще слишком.
– Все равно расскажи! – потребовал Андрей.
– Что тут рассказывать! Знаете, что такое революция?
– Нет, – ответила я за нас обоих. – Но мы знаем, что такое «до революции».
– И то хорошо. Там, где сейчас Тленное поле, до революции была богатая деревня. Там жили мои родичи и многие другие. Дома были – эх!.. В несколько этажей. Широченные! Стены украшены росписью, ставни обиты золотистым железом. Его выгибали, и получались такие особые цветочные рамки, как на старых картинах. Перед домами – клумбы с такими цветами, о которых вы и не слышали. Специальные сорта, их выводили за границей. А что было внутри! В каждом доме… Тогда люди любили выделываться друг перед другом… Там были огромные буфеты и длинные-длинные полки – вдоль всех стен. Все уставлены всякими разными вещицами. Посудой старой и стеклянными игрушками, это называется «антиквариат»… Стены увешаны картинами знаменитых художников, тарелками и часами… Часто и коврами специально вышитыми… На одном ковре мог быть целый сюжет из какой-нибудь сказки или реальной истории…
Мы с Андреем зачарованно слушали описания фронтовика, уже и забыв, с чего он вообще начал говорить об этом. В нашем воображении рисовались такие чудесные картины! Настоящие замки, набитые всякими разными богатствами, дамы в роскошнейших платьях… Под действием мультиков и фильмов в наши представления о дореволюционной богатой деревне втиснулись еще и средневековые рыцари в доспехах, и мы восторженно переглядывались.
Но вскоре очарование было разрушено, потому что фронтовик отрешился от воспоминаний и перешел к сути истории:
– Народ там гулял здорово, что правда, то правда, и бедные жители говорили, что обрушится на нас кара божья и все такое. Слух о проклятии очень быстро разнесся, необразованная беднота впала в дурацкую панику. Тут как раз по стране начались волнения, и кто-то взял да устроил пожары по всей деревне… – Фронтовик сердито нахмурился и погрозил мне. – Говорят, между прочим, что это была мать твоей бабки! Гадательница-предсказательница! А на деле – полоумная просто! Взбудоражила народ да и бросилась первая свое проклятие осуществлять.