Этим мое наказание не ограничилось. Когда мама вернулась из школы, мне назначили еще одну повинность: три раза в неделю ходить к школьному психологу. Хотя это оказалось не так плохо. Молодая женщина мирно беседовала со мной о разном, о моих рисунках она не говорила вообще, зато наверняка побеседовала с учителями, и отныне все, что, по их мнению, делалось ненормально, просто игнорировалось. Это было немного обидно, часто я чувствовала, что учителя меня сторонятся, но в конечном итоге это было не так уж и важно. Показное невнимание учителей с лихвой компенсировалось пристрастным вниманием парней.
Не знаю, что нашли во мне эти ребята, но когда мне исполнилось шестнадцать, они, словно сговорившись, начинали шушукаться, стоило мне пройти мимо, улыбаться – кто нагло, кто робко, преграждать дорогу и вообще всячески оказывать внимание. Однажды я повздорила с одноклассником из-за какой-то ерунды, и на выручку мне тут же бросилась толпа старших ребят. Мой авторитет в классе после этого мигом превысил все мыслимые границы, но в некоторых глазах я читала не столько восторг и зависть, сколько презрение. Что касается меня самой, я не поощряла внимания парней, но соврала бы, сказав, что мне оно не нравится. Я просто принимала его как должное.
Как-то раз перед самым звонком на очередной урок ко мне в общей суматохе приблизился Дмитрий. Он был старше меня и не совсем говорил, зато вместе с другими браво бросился на мою защиту от грубого одноклассника. Я не знаю, что с ним было не так, честно сказать, просто никогда не интересовалась, но слышать он слышал, а говорить не мог. При этом я ни разу не видела, чтобы он выражался жестами, зато активно участвовал в разговорах ухмылкой, нахмуренными бровями или кислой миной. Не могу сказать, что он мне нравился, но и что не нравился – тоже. Все эти старшеклассники были для меня как клоны или как безликая толпа детей, с которой надо обращаться соответствующе – приветливо и понятливо, одного погладить по голове, другому дать конфету, если попросит.
Дима конфет не попросил, но востребовал кое-что другое. Он поманил меня за собой, и мы зашли в туалет, причем для девочек. Уже прозвенел звонок, все разошлись и нашего ухода пока никто не заметил. Я боролась со смехом: казалось ужасно забавным, что мальчик, да еще старшеклассник, вот так просто заходит в девчоночью кабинку. Я зашла следом, и Дима закрыл дверь на задвижку. Он стоял у перегородки, а я – в шаге от него, вплотную к окну, забитому фанерой.
– Ну, чего тебе? – спросила я.
Дима вместо ответа спустил с себя все ниже пояса и продемонстрировал свое хозяйство. Мое хихиканье все-таки прорвалось наружу, потому что эта штука выглядела совсем маленькой и несуразной. Брови Димы свелись к переносице; я спохватилась, что нехорошо обижать ребенка, и в качестве компенсации решила в ответ продемонстрировать ему женскую анатомию, для чего стянула колготки и белье, а затем задрала юбку, милостиво позволяя и ему тоже посмеяться. Но он не засмеялся, только смотрел мне между ног с минуту как зачарованный, а потом подошел вплотную и принялся настойчиво запихивать в меня свою штуковину. Было довольно больно, но какая-то часть меня отчаянно вопила, что хорошо бы он продолжал с еще большим усердием. Просить об этом не хотелось, и я сама принялась всячески выгибаться и опускаться, и только я взбудоражилась как следует, перед глазами стаями замелькали фарфоровые птицы, и мир пошатнулся, готовый сорваться в лаву, как этот дурак вдруг обмяк и спешно от меня отодвинулся, после чего открыл дверь и унесся со всех ног. Я, разочарованная, еще минут пять торчала в туалете, оправляя одежду и восстанавливая дыхание. Когда все во мне немного успокоилось, снова стало больно, да и трусы были заляпаны кровью, так что я плюнула на все и отправилась домой, хотя оставалась еще добрая половина учебного дня. Что со мной произошло, я понимала вполне, благо начиталась энциклопедий и насмотрелась картинок в журналах, но через них все воспринималось как-то чересчур серьезно, механически и скучно, а на деле оказалось, что очень даже волнующе.
Дима потом еще пытался ко мне подойти, но я уже усекла себе, для чего на свете существуют парни, и стала зазывать других ребят, которые бы не прекращали действа в самый неподходящий момент. Во второй раз получилось хорошо, в третий не очень, в четвертый – просто отлично, потому что перед глазами у меня снова появились птицы и лава, они начали раскачиваться, как люстра при землетрясении, и мне стало страшно, но потом вдруг все преобразилось в снег и потоки воды, хлынувшие куда-то вниз, и это было потрясающе.
На пятый раз, когда я захотела повторить все с тем же парнем, я зашла с ним в подсобку трудовика, а очнулась в какой-то чужой квартире, в голове у меня было очень мутно, и я с трудом различала лица того самого парня и Димы. Тело меня не слушалось и почти ничего не чувствовало. Меня заставляли выполнять небывалые гимнастические упражнения – в попытках одновременно занять выгодные позиции они так растягивали мои ноги, что хрустели суставы. Сколько это продолжалось, не знаю, не помню и того, кто меня одел, привел к самой двери моей квартиры и бросил перед ней. Я долго и тупо созерцала вход в родной дом, потом как-то умудрилась найти в сумке ключи и открыть дверь. Мама коротко сделала мне выговор за позднее возвращение. Отчим в большой комнате смотрел телевизор.
Я сразу легла спать, но среди ночи проснулась и пошла в ванную. Осмотрела себя – результаты оказались плачевными, но, главное, эти придурки ничего не сломали, зато нанесли серьезный удар по моей душе. Таинство перестало быть таинством, осталась муть в голове и боль, а птиц и уж тем более снега не было, а без них все теряло смысл.
Утром мне все еще было плохо, меня повезли в больницу и обнаружили сотрясение мозга. Я сказала, что упала, и этому поверили, хотя сама я уверена в том, что кто-то специально ударил меня по голове или помог правильно упасть. Я пролежала дома чуть ли не месяц, а когда вышла в школу, Димы там уже не было, и того, второго парня тоже. Но оставались другие, и они кинулись ко мне с радостью, но я решительно всем отказала. После того, последнего раза я не занималась сексом несколько лет и, наверное, не занималась бы им вообще, если бы не вышла замуж. Причина проста – мне это стало не нужно, дорога, ведущая к птицам, потерялась, и надо было уповать на то, что найдется другая, а не терзать старую в надежде, что все вернется на круги своя.
Не вернется. Никогда не возвращается.
Замуж я вышла сразу по исполнении восемнадцати лет, и не потому, что хотела или влюбилась. Это придумал мой отчим. К нему пришел его друг вместе с сыном, который был старше меня на два года. Они оставили нас одних и с той первой встречи всячески поощряли наше совместное времяпровождение. Молодого человека звали Эрих, он был довольно мил собой, только улыбался как-то неприятно. Мы проводили время как любые люди, которым нечем заняться и не о чем поговорить, – смотрели фильмы. Только через месяц он вдруг сказал, что поцелует меня. Я честно ответила, что мне все равно, и он поцеловал. А потом совершенно нелепо попросил моей руки у моего отчима. Тот даже растрогался и сказал, что он согласен, и я тоже должна согласиться. Я равнодушно согласилась, ни о чем толком не думая. Все это подгадали к моему дню рождения, мне исполнилось восемнадцать, мы отправились в ЗАГС и расписались, потом посидели у меня дома за столом с нашими родителями, обсуждая предстоящее путешествие на медовый месяц, – вот и вся свадьба.
Единственное, что было хорошо – мне тогда казалось, что хорошо, – мы сразу переехали в отдельную квартиру, которую отдали нам родители Эриха. Там он взгромоздился на меня и старательно взял. Меня это особо не волновало, это по-прежнему было мне неинтересно, так что я просто молча и смирно позволяла ему работать. Но он вдруг взбесился, принялся бить меня кулаками по лицу, расшиб губы в кровь, потом схватил настольную лампу и стал охаживать меня ею. Лампочка разбилась, осколки вонзались мне в кожу, металл оставлял глубокие ссадины. Шокированная и ничего не понимающая, я сжалась в комок, ожидая, когда он меня добьет. И куда девался тихий романтичный паренек?
Однако Эрих второй раз за эту ночь не завершил начатого. Бросив остатки лампы на меня, он, нещадно ругаясь, ушел. Хлопнула входная дверь. Я боялась шевельнуться – и от боли, и от страха. Легко думать задним числом, что можно было позвонить в полицию, маме или, на худой конец, соседям. В тот момент голова пустовала, любая возникающая мысль тут же удушалась беспредельным ужасом.
Снова хлопнула входная дверь, послышались разъяренные голоса. Я узнала голос отчима, и у меня отлегло от сердца. Он как будто что-то доказывал Эриху. Эрих возмущался и спорил. Третий голос – отца Эриха – ругался. Я подумала, что сейчас они его отчитают как следует и ничего подобного больше никогда не будет, но жестоко ошиблась.
Они втроем вошли в комнату, и отчим тут же принялся бить меня по лицу, и без того залитому кровью. Чего я только не наслушалась в ту страшную ночь, но все грязные слова сводились, в общем, к одному – шлюха. Дело, таким образом, прояснилось. Эриху пообещали девственную душу, а отчим ради этого зря столько терпел, не до конца распускал руки, и вот теперь я все испортила. Все это он проорал во всеуслышание, брызгая слюной и повергая в шок даже Эриха и его отца. Отец Эриха, сраженный таким признанием, бросился прочь сломя голову, а отчим стал успокаивать Эриха.
– Все в порядке, – убеждал он. – Это она тебя обманула, так что поведи себя с ней соответствующе, чтобы узнала свое место рядом с мужем.
Эрих послушался и взял меня силой. Мое тело превратилось в один сплошной отек, всюду была кровь и какая-то мерзость, и мне хотелось просто умереть.
Я очнулась не на кровати, а на полу. В квартире было тихо, за окнами – ночь, но кто знает, какая. Боль во всем теле была жуткая. Я с трудом, на дрожащих ногах кое-как добрела до ванной и обтерла себя мокрым полотенцем – оно сразу пропиталось кровью. На большее меня не хватило. Сознание кричало – «спасайся!». Зачем, оно, правда, не уточняло, но я приняла дельный совет за цель. Кое-как оделась, взяла одну из моих многих и еще не распакованных сумок. Перед уходом заглянула в другую комнату. Муж и отчим были там, окруженные плотной стеной перегара и ничего не соображающие.