– Она дома?
– Нет. Гуляет.
– Она здорова?
– Абсолютно!
– Она… Она не ведет себя странно?
Этот вопрос всегда приводил меня в замешательство. Что она считала странным? Да все в ее дочери было странным! Она спала по трое суток, говорила какие-то одной ей понятные вещи, рассказывала о встречах, которых не было, истекала невидимой кровью и как венец всему – беседовала с птицами!
И я отвечала:
– Нет, все нормально.
– Может, нужна какая-то помощь?
– Нет, спасибо, у нас все хорошо.
– Ну ладно. Скажи ей, что я звонила.
Мама Птицелова никогда не произносила имя дочери и никак ее не называла, кроме как «она».
Мне хотелось, чтобы этот дивный бред продолжался вечно, но однажды все изменилось.
Началом конца стала встреча Птицелова с неким Чтецом. Я сама надоумила ее пойти на банкет по случаю завершения какой-то филологической конференции, куда ее пригласили, как она объяснила, «из-за прошлых заслуг» – что это за заслуги, она не сказала, но по набору ее книг вполне можно было представить, что она занималась какими-нибудь исследованиями, или писала статьи, или еще что-то в таком роде. После этого мероприятия она здорово изменилась. Сперва я порадовалась за нее, но потом мне стало страшно. Во-первых, Чтец полностью завладел ее разумом и чувствами – это сулило новые раны. Во-вторых, очень скоро после их знакомства начали происходить тревожные вещи.
Одним хмурым утром я проснулась раньше, чем обычно. Птицелова не было дома, и ее отсутствие на кухне, напитанной серым светом, ощущалось остро, как никогда. Я сделала себе пару тостов, выпила кофе. Лучше не стало. Птицы раздражающе стучали своими коготками об оконный карниз. Без Птицелова от них не было никакого толка.
Я почувствовала себя плохо, взяла наугад одну из книг и прилегла на застеленную кровать. Как и следовало ожидать, книга оказалась мне совершенно недоступной – написанная русским языком, она совсем сбила меня с толку пространными объяснениями о том, как делались кирпичи в древнем Вавилоне. Всего через десять страниц я задремала. Мне приснился сон.
В этом странном сновидении было много геометрических фигур, они лежали в черной жиже и, словно живые, ползли, издавая шуршащие и скрипящие звуки, тянулись друг к другу, соединялись. Спустя некоторое время стали проглядывать существа – вот одни несуразные спаянные фигуры, способные довести до инфаркта любого уважающего себя геометра, а вот уже можно различить тела и намечающиеся ноги. Постепенно слепленные фигуры приобрели очертания огромных птиц. Они все были покрыты черной жижей, и потому я видела одни только силуэты. Но потом появился некто в накидке с капюшоном, он подходил к каждой птице, оглаживал руками перья, и жижа медленно и неохотно уходила. Я увидела внимательные умные глаза, аккуратные клювы, длинные ноги с острыми когтями. Птицы были величественными и красивыми.
Я проснулась с тяжелой головой. Ужасно хотелось крепкого кофе, но сначала я села за стол, схватилась за первое, что попалось под руку – тетрадь и шариковую ручку, – и набросала увиденное. Получилось пока еще скверно, однако, по крайней мере, я была уверена, что ничего не забыто и позже я смогу довести рисунок до совершенства и, наверное, нарисовать его красками. Было очень интересно, что скажет Птицелов. Она точно знает, существуют ли такие птицы, и если да, то почему весь мир не преклоняется перед их красотой.
Но показывать рисунок в таком виде было нельзя. Я убрала тетрадь, прояснила голову кофе и отправилась в магазин, закупить продуктов на неделю и заодно приготовить что-нибудь вкусное к возвращению Птицелова. Как мне ее не хватало!
Из супермаркета я вышла с полными пакетами. И чуть не врезалась в человека, перегородившего мне дорогу.
– Так-так-так, – сказал он, шумно втягивая носом воздух.
Я подняла глаза в безотчетном страхе. Пальцы разжались, тяжелые пакеты с хрустом упали на землю. Это «так-так-так» на несколько ужасных секунд унесло меня в прошлое и заставило думать, что пришел час расплаты.
Возможно, так оно и было. Но человек, преградивший мне путь, явно не был связан ни с полицией, ни с семьей Эриха. Невысокий, крепкий, в очках с толстыми линзами, он сочился потусторонним ядом. Желчь мешалась в нем с невероятным талантом, это было видно невооруженным глазом, хотя и нельзя с первого взгляда сказать, что именно это за талант.
Однако он объявил сразу, без предисловий:
– Я – Птицелов.
Я молча кивнула, надеясь, что на лице не отразилось презрения и жалости. Невозможно было сравнивать его с моим Птицеловом, добрым, израненным и нежным.
– И поскольку я Птицелов, – продолжил он, – вы, Валькирия, должны немедленно дать мне ответ на вопрос.
– Какой вопрос? – спросила я, чувствуя себя очень странно, потому что где-то в глубине души осознавала – человек не ошибся. При этом формулировка и суть вопроса были мне совсем неясны.
– Прекрасно знаете, какой. И будьте уверены, я не оставлю вас в покое, пока не получу ответ. Вы укажете мне направление, хотите вы того или нет. Мне, а не Антонине. Слышите?
Он посмотрел на меня угрожающе, повернулся и направился прочь. За его спиной, как оказалось, стоял молодой человек, совсем мальчишка, с каштановыми волосами и в темном пальто, из кармана которого выглядывала книга в голубой обложке. Он заметно смутился, глядя на меня, залился краской и пробормотал:
– Извините, пожалуйста… Я надеюсь, ничего не разбилось…
Он с неловким видом присел, поправил пакеты, будто от этого мог быть хоть какой-нибудь толк, выпрямился, виновато кивнул и поспешил за Птицеловом.
Эта встреча немало меня встревожила, тем более что Птицелов все не возвращалась. Она не отчитывалась передо мной, и беспокоиться вроде бы было не о чем, но раньше она еще никогда не пропадала так надолго. Я утешала себя мыслью, что, может, она где-нибудь уснула, и отвлекалась рисованием.
Сон про двуногих птиц приснился мне еще один раз. Я доводила до относительного совершенства первоначальный набросок, находясь в легком оцепенении.
Мне хотелось закончить его – и не хотелось. Смутно ощущалось, что эта одна из последних ступеней лестницы, по которой я иду. А потом… Что будет потом? Страх и страдание сжимали сердце до боли. Казалось, я вот-вот начну истекать кровью, как Птицелов.
Что я без нее?
Не в силах найти себе места, я вышла на улицу, сделала несколько кругов вокруг дома, заглянула в ближайший сквер, но он был полон птиц, которые напоминали о Птицелове и усугубляли мою тревогу, и я повернула обратно. Недалеко от дома замерла, удивленная открывшейся картиной: прямо под окном нашей кухни стояла маленькая светловолосая девочка, она подпрыгивала в безумной попытке ухватиться за карниз.
К ней вдруг подошел молодой человек – тот самый, что был с Птицеловом и пытался позаботиться о моих пакетах. Он поговорил с ней, узнал, что ей нужны ключи из корзинки на подоконнике, и отдал их ей, взамен высыпав в корзинку рябину. Довольная девочка унеслась – явно боялась, как бы у нее не забрали ключи.
Я ничего не понимала. Кто они и как связаны с Птицеловом? Почему она позволила им забрать ключи и откуда они у нее? Я знала каждую вещь в квартире – такого обилия ключей у нас точно не было.
Молодой человек с тоской заглянул в окно, повернулся, понуро побрел своей дорогой и волей-неволей натолкнулся на меня. Посмотрел с грустью, кивнул и пошел дальше.
– Погоди, – окликнула я. Меня вдруг осенило. – Ты… Чтец?
Он оглянулся и обреченно кивнул:
– Чтец…
Я вошла в квартиру. Возвращение Птицелова не могло не обрадовать, но я не находила себе места. Неужели этот человек был ее избранником? В таком случае это совершенно точно опасно, ведь Чтец связан с другим Птицеловом, а тот явно задумал недоброе – вел себя беспардонно, ни с кем не хотел считаться, а этот мальчишка почему-то шел у него на поводу, словно верный пес. Как было не сходить с ума от тревоги? Уверения Птицелова, что все в порядке, совсем не помогали. Она оказалась полностью очарована своим Чтецом и, была уверена я, не могла и не хотела видеть правды.
Сон про птиц приснился в третий раз. Он длился дольше. Человек в накидке помахал мне, привлекая внимание, и ткнул во что-то, лежащее на земле. Я осознала, что впервые нахожусь рядом с ним во плоти, и предмет был прямо у моих ног. Наклонившись, запустила руку в черную склизкую жижу, подняла, подражая человеку, отерла грязь. В ладони оказался птичий череп. Чей-то голос зашептал мне на ухо слова, я заплакала, и слезы гулко ударялись о выпуклую кость, которую я нежно баюкала в руке.
После пробуждения разум с огромной силой потянулся к рисовальным принадлежностям, но я сжала пальцы, накинула первую попавшуюся одежду и выбежала из дома. Бежала прочь от того, что должна была сделать.
– Стойте!
На этот раз Птицелов не просто преградил мне дорогу, а еще и схватил за плечи – иначе я бы попросту врезалась в него. Я ударила его по рукам, он отпустил, но не отошел.
– Ответ! – властно проговорил он.
– Оставьте меня в покое! – У меня против воли проступили слезы. – Не знаю я никакого ответа!
Лицо Птицелова посуровело.
– Врете.
– Оставьте меня в покое, – повторила я.
На нас начали обращать внимание пешеходы, особенно заинтересовался мужчина в нелепой кепке с хохолком. Птицелову это, видимо, было совершенно не нужно, потому что он и шагу не сделал, когда я обошла его и, ускорив шаг, почти побежала по улицам.
Вскоре я отыскала временное пристанище в парке, и там, на скамейке, меня нашел Чтец.
– Здравствуйте, – пробормотал он. – Простите… Можно присесть?..
Я пожала плечами, и он, приняв это за положительный ответ, устроился рядом. Мне казалось, он начнет говорить о моем Птицелове, что-то объяснять, чего-то добиваться; непонятно, с какой стати, я ведь ей не мать, но ждала, бог знает почему, именно этого.
Однако он молчал, и тогда я не выдержала: