– Я не смогу уехать. Я ведь несовершеннолетний. И в школе меня хотят заставить учиться еще два года. Думаю, если я откажусь, они пожалуются в службу опеки или кто там этим занимается, и до восемнадцати меня вообще запрут где-нибудь.
– Так не пойдет, – решительно воспротивился такому варианту Асфодель. Он призадумался. – Ладно, я подумаю, что можно сделать. Держи меня в курсе происходящего. И не забывай читать.
Пару недель все было спокойно. Я справился с половиной экзаменов, читал книги. Зайдя однажды в магазинчик к Альберту, поинтересовался, не мог бы он найти мне работу, – Амир не объявлялся, да даже если бы и объявился, связываться с ним больше было нельзя. Тратить деньги, полученные в ресторане, я тоже пока не хотел – на случай, если объявится Басир, в чем я почти не сомневался, и потребует их обратно. Альберт сказал, что подумает, и на следующий день познакомил меня с пожилым господином не от мира сего, который был помешан на каких-то эзотерических теориях и хотел, чтобы я перевел ряд древних текстов. Он предоставил мне их в виде снимков и переписей с глиняных табличек, папирусов и черт знает чего еще. Откуда у меня способности к переводам с шумерского, древнеегипетского и прочих языков, в большинстве своем безнадежно мертвых и не до конца понятных даже ведущим современным исследователям, его не волновало совершенно и, что интересно, он нисколько в этих самых способностях не сомневался. Я начал делать для него переводы, заказчик был очень доволен, и я получал от него неплохие деньги. Асфодель тоже одобрял эту работу, потому как я занимался малоизвестными языками. На вопрос, неужели мне придется читать кому-нибудь книгу на шумерском языке – где ее взять-то? – Асфодель сухо ответил: «Даже не сомневайся». Меня это насторожило, но я не стал настаивать на более подробных разъяснениях, просто переводил. В большинстве своем тексты представляли собой астрономические наблюдения, гимны, молитвы и заклинания, иногда торговые записи, совсем редко – пророчества или легенды.
Однако потом начались проблемы. После очередного экзамена я, выходя из школы, был вынужден остановиться перед Богданом – он преградил мне дорогу и предложил пройтись. Я пытался отказаться, ссылался на то, что мне срочно надо домой, но все было тщетно. В конце концов Богдан просто положил руку мне на плечо и повел рядом с собой. Хотя он был совсем чуть-чуть выше меня, сила в нем таилась нешуточная. Я понимал, что, если он захочет отволочь меня куда-нибудь подальше, сопротивление будет бесполезно.
Но Богдан, неспешно шагая по улице, повел речь о том, что им-де нужно, чтобы я еще кое-что перевел, и заплатят мне даже больше, чем в прошлый раз.
Надо сказать, известие о том, что пачка денег была моей зарплатой, не сильно меня обрадовало – это подтверждало, что я напереводил чего-то такого, чего по-хорошему вообще переводить не следовало. И все же у меня немного отлегло от сердца. Я почувствовал себя увереннее и принялся усиленно отпираться: уже взял другую работу, пора экзаменов и вообще дел по горло. Но Богдан слушал меня с рассеянной полуулыбкой человека, которому говорят глупости. Когда у меня закончились доводы, он услужливо пояснил:
– Ты не понял. Ты же теперь с нами, мы абы кому на наш материал пялиться не даем, не говоря уже о том, чтобы переводить. Хотя что это я? – Богдан словно бы что-то вспомнил. – Зайди к Амиру, он объяснит, что к чему. Но сроками давить пока не будем, конечно. Экзамены – дело важное. – Он с усмешкой посмотрел в сторону моей школы, явно вспоминая собственную недавнюю юность.
С таким вот выражением лица, на котором запечатлелся отголосок ностальгии, он отпустил меня и побрел по своим делам. На меня же вдруг нахлынула ярость на Амира, втравившего меня в эту мутную историю. И я действительно решил зайти к нему, только не для того, чтобы он что-то мне объяснял, а чтобы сказать, что я о нем думаю. Возможно, и пригрозить чем-нибудь. Пусть сам разбирается с Басиром и его приятелями, потому как ничего переводить я им не собираюсь. Пока я еще мог разжалобить их, думал я, и сослаться на то, что из-за выпитого вообще не помню, что переводил – и так оно и было. Но дай они мне работу второй раз – тут уже отмахнуться не получится.
Я пришел к дому Амира, вошел в подъезд, поднялся на нужный этаж, уверенным шагом направился к двери его квартиры. Хотел постучать как следует кулаком, чтобы начать выражать свое возмущение. Но треснул только один раз, и дверь приоткрылась.
В коридоре у Амира, как всегда, царил бардак. Однако было одно важное отличие от того, что я наблюдал прежде, – по дорожке, проторенной между брошенными кое-как вещами, тянулись следы крови.
Даже нет. Не следы. Потоки крови. Как будто кого-то, истекающего ею, протащили через весь коридор.
Я с минуту стоял, завороженный ужасным зрелищем, и слушал собственные тупые мысли о том, что, может, это и не кровь вовсе, а просто что-то разлили. Сироп. Краску. Не кровь.
Очнулся я только, когда из комнаты вышел Константин.
– Спятил? – он всплеснул руками, ничуть не обескураженный ни моим появлением, ни кровавым коридором. – Ты бы хоть предупреждал, что ли. Подумал, Богдан пришел. Но тихо. Решил, сосед или еще кто. Так и пулю получить в лоб можно, знаешь ли.
Я был уверен, что именно это меня и ждет, но все же выдавил из себя ужасно наивным тоном:
– Хотел поговорить с Амиром, но вообще-то мне уже пора.
– Иди, – кивнул Константин. – Амиру сейчас не до разговоров.
Я попрощался и стал медленно спускаться по лестнице. Путь до первого этажа казался мне вечным. Тем не менее я спустился в целости и сохранности, и никто за мной не гнался.
Когда я отошел на порядочное расстояние, липкий панический страх, наполняющий тело, словно ледяной кисель, то и дело норовящий застыть, немного отступил. Я старался глубоко дышать и чувствовал болезненную пульсацию в висках. Нельзя было не думать о том, что едва ли я еще когда-нибудь поговорю с Амиром. И, вероятно, если не соглашусь на работу, то и мне говорить недолго придется.
Добредя до парка, в котором иногда проводили время мы с Асфоделем, я сел на поломанную скамейку в самой его глубине. Потом произошло что-то странное. Я хорошо помню, как сидел, дышал прохладным воздухом, наблюдал за золотыми лучами солнца, озаряющими буйно разросшиеся заросли… И вдруг открыл глаза и обнаружил себя в темном парке. Уснул? Потерял сознание? Не знаю.
Я встал со скамьи и огляделся. Взгляд сразу устремился к ближайшему тусклому фонарю. Под ним стоял Богдан. Сунув руки в карманы джинсов, он смотрел прямо на меня и улыбался – отнюдь не по-доброму. В его выражении лица застыло что-то зловещее, вызывающее отвращение и заставляющее чувствовать себя в опасности. Как ни странно, это напряженное чувство было гораздо сильнее того, что я ощутил на пороге квартиры Амира.
Он сделал шаг мне навстречу. В тот же момент сзади на мое плечо легла чья-то рука. Я едва не завопил от ужаса, обернулся так резко, что чуть не упал и чуть не свалил Асфоделя.
– Поосторожнее, – хмыкнул он.
Я облегченно вздохнул и снова устремил взгляд к фонарю. Там никого не было.
– Я… Я видел… – забормотал я, уже сомневаясь, не причудилось ли мне. – Там же был…
– Был, – подтвердил Асфодель. – Но теперь нет. Все серьезнее, чем нам казалось, – добавил он, чем совсем меня не ободрил.
– Я знаю. Я был у Амира и…
– Не в этом дело. Для тебя опасен тот, кто был сейчас здесь.
– Богдан?
– Это не его имя, но пусть будет Богдан, – сказал Асфодель. – Ты нужен ему. Не для переводов – он просто искал тебя и проверял с помощью тех людей. У них свои дела – с оружием или нет, до тебя им нет никакого дела, они всегда смогут найти другого переводчика. Но он знает, что ты будешь Чтецом, и хочет, чтобы ты служил ему.
– Служил – это как? – насторожился я.
– Читал все, что он скажет. – Асфодель нахмурился. – В ущерб своему долгу Чтеца. Он хочет, чтобы ты был Чтецом только для него.
– Откуда ты знаешь? – задал я глупый вопрос.
– Неужели непонятно? – Асфодель презрительно фыркнул. – У него же на лице написано: он – троеградец.
– А чем, – спросил я, – так уж плохи троеградцы?
– Они одержимы своей целью и готовы пойти на все ради нее.
Мне стало неловко. Я наконец понял, что имел в виду отец, когда выдал мне такой странный диагноз, и почувствовал стыд. Да, родители никогда не уделяли мне особого внимания, но, наверное, я должен был понять, как ударила по ним потеря Лилии, и если не простить, то хотя бы не лезть в их мир со своими мальчишескими понятиями о нормальной и ненормальной жизни.
Асфодель окончательно решил, что мне лучше уехать.
Он сам все устроил. Я получил аттестат, после чего Асфодель собственной персоной явился к директору. Не знаю, о чем они говорили, но директор выглядел подавленно и дал понять, что я свободен. Я воспринял известие рассеянно – в мыслях я уже был далеко от родного города, хотя понятия не имел, куда поеду. Асфодель сказал, что не всегда будет со мной, но я окажусь в надежных руках – с тем самым священником, который отпаивал меня кофе. От меня требовалось усердно тренироваться в чтении, по возможности и в речи, и выполнять работу, если мне ее дадут.
Родители на мой отъезд отреагировали спокойно. Я сказал, что уезжаю, а они спросили, вернусь ли я. Я сказал, что вернусь, и оставил им все деньги, которые у меня были, надеясь, что они смогут сами о себе позаботиться.
Следующие пять лет я провел в постоянных разъездах. Я совершил столько перелетов и переездов, что при всем желании не смог бы перечислить их все. Я побывал во множестве стран, однако назвать мое длительное путешествие увлекательным невозможно, да и впечатлений я получил мало.
По приезде в очередную страну мы селились где-нибудь на отшибе, Рауль шел по своим церковным делам, с кем-то встречался, отправлялся в глухие деревни, делал записи. Иногда он брал меня с собой – когда требовался переводчик. Со временем я научился на слух понимать любой язык и отвечать на нем же. Это сильно меня утомляло, но все же я мог это делать. Особенно хорошо получалось под рентгеновским взглядом Асфоделя, который иногда присоединялся к нам, но под ним и мертвый бы заговорил.