Я привык к незатейливому ритму своей жизни, уединенной, с мертвецами и книгами, периодически захаживающим Асфоделем, редкими диалогами со Старым Чтецом, который продолжал присутствовать на кладбище, хотя давно уже умер. Из учителя он превратился в стража и слушателя.
Я был готов провести всю оставшуюся жизнь в таком неспешном темпе, когда сдал очередную работу для благотворительной организации, которая помогала Раулю и его приходу, и получил приглашение на торжественный прием. Мне совсем не хотелось идти, но Рауль очень меня попросил, и я не смог ему отказать.
Именно там я впервые встретил тебя. Сначала я подумал, что мне пригрезилось. Красивая девушка с неимоверно длинными прямыми темно-русыми волосами стояла одна среди беседующих компаний, словно прокаженная. Ее лицо было исполосовано кровоточащими шрамами, и никто не обращал на это ровно никакого внимания.
Это наблюдение привело меня в чувство. Я моргнул и понял: это те шрамы, что, наверное, при известном желании можно увидеть и у меня на лице – только еще совсем свежие. А вокруг девушки – прочная ограда, из-за которой к ней никто не может приблизиться.
Еще одна жертва чудовищного предательства. Я почувствовал эхо теплоты, некое сочувствие, желание поддержать. Но как это выразить – не знал. Мы же не были знакомы, случайной фразой можно причинить еще больше боли. А без пресловутого «держись» она и так вполне обойдется. Не говоря уже о том, что, скажи я это ни с того ни с сего, она примет меня за законченного психа.
Так я думал о тебе. Но ты тоже посмотрела на меня с таким пониманием, что я несколько оторопел. Нас кто-то быстро познакомил, я даже не заметил, кто, и ты совершенно свободно обратилась ко мне:
– Какая у вас впечатляющая ограда!
Я невольно улыбнулся. Похоже, разум у тебя тоже был не на месте. Я ответил тебе в тон и пригласил посидеть в машине, где мы благополучно распили странный напиток из греческих букв. Я с трудом верил происходящему и сейчас не могу сообразить, что было сном, а что нет. Твоя мысль вливалась в мою, а моя – в твою. Я понятия не имел, что у тебя за жизнь, ты ничего не знала обо мне, а мысли лились совместным потоком, переплетаясь, дополняя друг друга, ныряя в общие бездны знаний. Это было так удивительно, что мы тут же пообещали, что у нас будет все, кроме самого главного. Как будто у нас за спинами была одна и та же история. Как будто после долгих лет скитаний по безлюдному леднику мы увидели друг друга и впервые за долгое время ощутили тепло человека – незнакомого, но близкого, просто потому что это создание почти такое же, как и ты, с общими невзгодами, с теми же ранами. Пусть он не заполнит чудовищную пустоту внутри, но одно его понимание может помочь…
Наслаждаясь этим теплом, я в какой-то момент заметил, что тебя нет, открыл дверь и выбрался на улицу. Ты стояла на заснеженной поляне, окруженной голыми деревьями, – в незнакомом и странно мрачном месте, неизвестно откуда взявшемся около фешенебельного ресторана.
На твоей руке сидела птица. С безграничным удивлением я наблюдал, как ты говоришь с ней.
Асфоделю не очень-то понравилось наше знакомство. Наверное, в отличие от нас, он сразу почувствовал, чем это все может обернуться, и не на шутку заволновался, несмотря на наше торжественное обещание избежать «самого главного», а именно – хоть какой-нибудь привязанности. На следующий вечер он пришел на кладбище и внимательно следил за моим чтением. И не мог не заметить, что все мои мысли о встрече с фантастическим существом, разговаривающим с птицами и похожим на Марию, только без черепа в руке. Пытаясь развеять чары, Асфодель сказал, что в тебе нет ничего особенного, просто, как и все Птицеловы, ты можешь говорить с птицами. Я покивал. Эта любопытная способность впечатлила меня в меньшей мере, чем ты сама. В конце концов, прежде я уже знал одного Птицелова, хоть и не видел ее в действии. А вот у Асфоделя явно было какое-то предубеждение против Птицеловов в принципе. Я спросил его об этом. Он нехотя пояснил, что не любит, когда люди сидят без дела, а птицеловский талант никакого особого занятия не предполагает. И то, что ты бродишь по коридорам, до добра не доведет.
Я не понял, о каких коридорах речь, но не мог отрицать, что опасения Асфоделя зиждутся не на пустом месте, и проверил стены своей крепости. Тверды и неприступны. Однако во снах мне то и дело являлись туманные дороги, призрак заснеженной поляны и ты со свиристелем на поднятой руке. Я мало что помнил, но когда просыпался, чувствовал себя так, словно часами бродил с тобой за руку, говорил и слушал, слушал и говорил. Я пытался не думать о тебе и думал целыми днями, гадал, встретимся ли мы когда-нибудь снова и какой будет эта встреча. Ведь я даже не знал твоего адреса. Я мог спросить у Асфоделя, но не был уверен, что он мне расскажет.
Скоро я уже почти смирился с мыслью, что ты будешь следовать за мной в качестве воображаемого образа – неплохой вариант. Это стало бы залогом спокойствия Асфоделя и гарантией того, что мои шрамы когда-нибудь совсем исчезнут. Кроме того, я мог быть разочарован. Кто знает, сколько мне пригрезилось в тот вечер и какую долю воспоминаний подарил алкоголь.
Я как раз думал об этом, когда мы с тобой столкнулись на людной улице.
– Ты убрал туман, – сказала ты мне, и все мои опасения сразу развеялись как дым.
Я предложил выпить кофе, и ты сразу согласилась. Мы пошли в кофейню, куда мы обычно ходили с Асфоделем. Я был твердо убежден, что все стоящие люди пьют кофе, поэтому очень обрадовался, что ты с наслаждением налегла на напиток, который всегда пил Асфодель, и не стала спрашивать, почему я не взял ничего для себя. Я не смог бы признаться, что пью только горячий шоколад. Что бы ты тогда обо мне подумала?
Я несколько минут наблюдал за тобой, взвешивал все за и против, потом все же решил спросить о коридорах, в которых, как утверждал Асфодель, ты бродишь. Ты ответила мне пронзительной и грустной историей о долгих блужданиях в беспробудных снах, о бесполезном бесцельном поиске. Ты считала, что этот путь дан тебе в наказание, но не сказала, за что. Я понял, что Асфодель был неправ; конечно, ты не специально бродила по этим коридорам, и если забрела туда самостоятельно, то по неведению. А еще я узнал, что у тебя есть своя страшная тайна. Может быть, даже такая же страшная, как моя. Я думал, что если это действительно так, я никогда не смогу упрекнуть тебя в содеянном, и вовсе не потому, что сам поставил на себя несмываемое клеймо убийцы. Просто твое красивое лицо, израненное глубокими шрамами, служило оправданием всему: человек, которому причинили столько боли, мог безвозмездно совершить что угодно. У того, кто понимал, что тебе пришлось пережить, никогда не достало бы сил поставить тебе что-нибудь в вину.
В следующий раз мы столкнулись с тобой, когда я вел родителей на кладбище. Со стороны наш поход выглядел, как всегда, нелепо: я шел впереди, за мной, словно дети за воспитателем, семенили отец и мать, погруженные в свою извечную тему – Лилия! Это имя давно превратилось для меня в воздушное слово, которым именовали мою маленькую мертвую сестру. Оно значило только то, что когда-то у моих родителей была дочь и она умерла ребенком – ни больше ни меньше. И поскольку когда я шел рядом с ними, все равно казалось, что мы чужие люди, я широко шагал впереди, прокладывая путь. В этот момент ты вдруг появилась из ниоткуда и бросилась мне в объятия.
Я оторопел. Меня пробрала дрожь, безусловно приятная, но все-таки меня окружала слишком плотная стена, чтобы я мог хоть на секунду потерять голову. Я хотел отстранить тебя, ради нас обоих, но тут ты еще крепче сжала свои руки, и я понял, что тебе нужно не это. Тебя окружал ореол тоски, и тебе требовалось объятие. Я дал его тебе. Потом извинился и сослался на дела.
К несчастью, родители обратили на тебя внимание и рассыпались в восторгах. Слушать их бестолковые восклицания было выше моих сил; я повернулся и двинулся вперед, не попрощавшись с тобой. Ты поняла это по-своему и пошла рядом с моими родителями. Я слышал краем уха ваш разговор и не переставал изумляться, как легко он лился. Успех был закреплен подарком – ни на минуту не задумавшись, ты отдала им свои ключи.
– Маркус! – позвал меня отец. – Ты обязательно должен познакомить эту девушку с сестрой.
Кто бы сомневался. Что ж, подумал я зло, почему бы и нет. Свидание на кладбище. Знакомство с Лилией. Все для того, чтобы увидеть тебя в истинном свете; если еще оставался шанс, что мой взор затуманен пережитой трагедией, потаенным желанием заполнить кем-то бездонную пустоту или туманом бестолковой мечтательности, то после такого похода реальность расставит все по своим местам. Должно быть, я бросал вызов судьбе. Подсознательно ждал очередного удара и решил встретить его в гордой позе.
Я привел тебя к могиле Лилии и рассказал ее историю такой, какой знал ее бóльшую часть своей жизни. Я ждал чего угодно – торопливого прощания, подавленного страха, бестолковой жалости, – но только не того, что случилось. Ты прямым текстом сказала, что я тебе нужен, что ты меня хочешь, а я хочу тебя. Вот так просто. Весь смысл жизни свелся к одной короткой формуле. При этом в твоих глазах полыхнуло такое пламя, что я был уверен – откажи я тебе, и ты схватишь меня за руку и силой потащишь в укромное место.
Но мне и не хотелось отказывать. Я опасался только, не случится ли очередной беды. Не повредят ли стены. Не сойдем ли мы с тобой с ума – окончательно и бесповоротно.
И мы сошли. Не так, как я думал, но это было подлинное безумие. Стоило прикоснуться к твоему обнаженному телу, и меня захлестнуло потрясающее по своей силе наваждение. Все мысли до единой, которыми я старательно набивал голову несколько лет, в мгновение ока преобразовались в чувственную субстанцию, при желании способную остановить цунами или разрушить горную цепь. Все мыслимое и принимаемое вокруг исчезло: книги, Асфодель, Старый Чтец, Лилия, вся моя жизнь, осталась только ты, потрясающе материальная, которую я крепко сжимал в объятиях и не смог бы отпустить ни за что на свете. И ты отвечала мне тем же, твое забытье сквозило в каждом движении, в стремлении отдать себя полностью, всю, без остатка.