Чтец (выходит из кухни, возвращается и кладет на стол большое белое перо). Но то, что сейчас этого уже нет, не значит, что этого никогда не было.
Камио (берет перо двумя пальцами и с любопытством рассматривает его). Конечно. Вам говорят, что вы видите свет звезд, которых давно уже нет, потому что свет достигает вас спустя миллионы лет. Это в какой-то мере верно.
Чтец. Но я не могу найти на земле осколок звезды, которая все еще горит в небе.
Камио. То, что вы не нашли этот осколок, вовсе не означает, что вы не можете его найти. Вы ведь даже не пробовали.
Чтец. (подумав.) Значит, ваше падение случилось давно, но увидеть его стало возможным совсем недавно.
Камио. Не совсем так. Его можно было увидеть раньше, можно увидеть сейчас и можно будет увидеть или услышать потом – в любой момент времени. Как и любой эпизод из истории мира. Иногда возможно суметь увидеть, иногда это происходит случайно. Все в мире находится в непрерывном движении и постоянно меняется. Нет ничего странного в том, что разные потоки, впадая в один, пересекаются и смешиваются.
Чтец. Согласен. Но увидеть или услышать – это одно, а подхватить нечто материальное – совсем другое.
Камио. Что есть материя? Вы видите ее и осязаете. Осязание – такое же чувство, как и зрение. Любое человеческое чувство несовершенно – оно может обманывать, и в то же время обладает гораздо большим потенциалом, чем тот, с которым привыкли считаться люди.
Чтец (берет перо, протянутое Камио, и долго смотрит на него; затем поднимает глаза). Но если найти на земле осколок звезды, он больше не будет гореть.
Камио. Горение в данном случае – излучение света. Осколок не будет излучать свет, но это не значит, что он не излучает вообще ничего.
Чтец (кладет перо на стол). Кажется, свиристель хочет что-то сказать.
Камио. (внимательно выслушивает трель свиристеля). Он говорит, что ничто в мире не проходит бесследно и ничто не исчезает без остатка.
Допив шоколад, я отставил кружку. Мне показалось, что атмосфера в кухне ощутимо накалилась, но не из-за чьего-то раздражения или напряжения, как это обычно бывает; скорее, это ощущалось так, будто на крыше скопилось слишком много воды и она должна была вот-вот прорваться, чтобы выплеснуть все на меня. В определенном смысле так и случилось.
– Вот что я вам скажу, Маркус, – заявил старший следователь Каимов, тоже отодвинув опустевшую кружку. – Мы с этим свиристелем навестили вас по одной и той же причине. Я бы здесь и не понадобился, но Антонины рядом с вами больше нет и переводить вам некому. Асфодель может многое, а вот понимать птиц не умеет. Потому, должно быть, и не любит Птицеловов.
Мне не понравилось, что он так говорил об Асфоделе, но, подумав, я решил, что это вполне возможно. Гордость у Асфоделя имелась в неограниченных запасах, хотя он и старался всеми силами это скрывать. Куда сильнее встревожило то, что этот странный тип говорил о тебе.
– Вы знаете Антонину? – спросил я.
– Знаю. А почему бы и нет? У вас вот ангел, хранитель, можно сказать, а она – одна. Куда это годится? Вот я и решил, почему бы мне не помочь Антонине.
– Это вы сказали ей уехать?
– Не сказал, а подсказал, как это сделать и в каком направлении двигаться. Поверьте, Маркус, все идет как надо. Вернется ваш Птицелов, никуда не денется. Дело ей предстоит нелегкое, но там она в большей безопасности, чем здесь. – Старший следователь Каимов вздохнул и устало потер лоб. – А вот с вами история другая. То есть та же самая – но под другим, так сказать, углом. Поэтому мы со свиристелем и пришли, из уважения к Антонине. Он – сказать, я – перевести.
– Не похожи вы на Птицелова, – честно признался я.
– А я и не Птицелов. – Старший следователь Каимов как-то недобро усмехнулся. – Я скорее тот, кто создает Птицеловов. Не думаете же вы, что на вас и ваших книжках свет клином сошелся? Асфодель раздает дар понимать языки, так почему другие тоже не могут что-нибудь пораздавать? То-то же. Лучше бы поблагодарили: если бы не симпатия Антонины к вам и не мое к ней сочувствие, и не подумал бы сюда прийти.
Свиристель разразился заливистой песней.
– И в самом деле, пора бы. – Старший следователь Каимов кивнул. – Вот вам, Маркус, перевод: будьте осторожны. Оглядывайтесь. А лучше вообще не ходите по улицам в одиночку, особенно в темное время суток. Троеградцы не дремлют, и теперь, когда Антонина уехала, примутся за вас.
– Что им от меня нужно? – спросил я, восприняв его слова больше как угрозу, чем как предостережение.
– Сейчас им нужен ключ, которого у вас нет. Но они этого не знают. Скажете честно, что нет, – все равно не поверят. Так что просто соблюдайте осторожность. Благодарю за кофе.
Свиристель выпорхнул в окно. Старший следователь Каимов поднялся и направился к двери. Уже переступив порог, он оглянулся и сказал:
– Послушайте, Маркус… А почему вы так уверены, что свет в небе излучают звезды?
Не дождавшись ответа, он вышел из квартиры и исчез в темноте лестничной клетки. Я даже не услышал удаляющихся шагов – словно он просто растворился в воздухе.
После этой странной и малопонятной встречи я продолжил влачить безрадостное будничное существование. Переводил и читал, читал и переводил, и так погрузился в бесконечные буквенные миры, что очень скоро старший следователь Каимов вылетел у меня из головы, как свиристель из окна, оставив после себя лишь неприятный осадок. Впрочем, и он стремительно развеялся.
Асфодель не появлялся. Когда я созвонился с Раулем по поводу перевода, над которым работал, он сказал, что Асфодель просил мне передать, что чем-то занят и зайдет попозже. Такое иногда случалось и прежде. На кладбище он тоже не приходил, и Старый Чтец его не видел.
Минула неделя. Я читал всю ночь и заснул под утро, а проснулся ближе к вечеру. Я обещал отправиться на кладбище, так что, несмотря на поздний час, пришлось привести себя в относительный порядок и пойти. Но что-то в этот день было не так; после пробуждения я мог думать только о тебе, накопившаяся тоска вызрела в с трудом переносимую боль. Если бы я знал, где ты находишься, наверное, рванул бы за тобой, ни о чем не думая. И рядом не было Асфоделя, чтобы охладить мой пыл проповедью о долге Чтеца и о том, что порознь нам с тобой будет лучше.
Я с три часа читал мертвым Чеслава Милоша на польском языке, и хотя все внимание, как обычно, было приковано к моему чтению, я чувствовал, что и со слушателями сегодня что-то не так. Или это только казалось? Воздух вокруг сгущался. Ночь выдалась необыкновенно холодной. Тоска колом пронизывала меня насквозь и приковывала к земле.
Я никогда еще не задерживался на кладбище так поздно. И когда, почувствовав необыкновенную, леденящую тишину и усталость напряженных глаз, силящихся рассмотреть буквы в кромешной тьме, умолк и поднял взгляд, то ощутил себя как никогда одиноко.
На кладбище было пусто. Ни силуэтов. Ни Старого Чтеца. Никого. Только я и старые надгробия вокруг. Меня вдруг начало уволакивать в темную бездну; в пугающий своей бездушностью мир, в котором всего этого никогда не существовало, а был лишь я и могильные плиты. Я словно превратился в призрака, все эти годы присутствовавшего за моей собственной спиной, и видел пустое кладбище и слушал собственное чтение – не идеальное произношение всех языков мира, а бестолковую тарабарщину, несуществующие слова, выговоренные с глупым, невыносимо пафосным выражением.
Мне потребовалось несколько минут, чтобы одолеть нахлынувшие головокружение и тошноту и взять себя в руки. Я хватался за тебя, за Асфоделя, за Старого Чтеца – и за надгробие, на котором было вырезано его имя. Нужно было выбираться отсюда. Я чувствовал необходимость этого каждой клеточкой тела и души.
Ночью света на кладбище не было, но я так часто бывал здесь, что ноги помнили дорогу. И все же идти было тяжело. В уши вливался непонятный, раздражающий звук, что-то вроде хлопков, подзуживая тошноту, я постоянно спотыкался и ударялся об ограды и плиты, словно был пьяным.
Меня вдруг охватило четкое ощущение, что сзади кто-то есть. Шорох шагов замолкал, стоило мне остановиться, но когда я снова шел, то опять слышал его.
Хотелось как можно скорее добраться до Защитника. Но когда меня вынесло на тропу пошире, я с ужасом понял, что его нет. Просто пустая развилка. В голове еще сильнее помутилось. Мне даже пришлось сесть на землю и сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем пойти дальше.
Хлопающий звук нарастал. Я уже совсем не разбирал дороги, когда вдруг выбрался к лентам венков, развевающихся на ветру. Это было место с захороненными троеградцами. Хотя я считал это самым неприятным местом на кладбище, у меня отлегло от сердца: я всего-навсего заплутал, что-то сбило меня с дороги, и Защитник не исчез – я просто сильно отклонился в сторону.
Сознание этого придало мне сил. По-прежнему слыша шаги за спиной, я быстро направился к выходу с кладбища. И вскоре уже сидел в машине, откинув голову назад и тяжело дыша.
Ворота со скрипом покачивались на ветру. Единственный работающий фонарь тускло освещал неровный треугольник перед входом и часть могил за забором, но не сами ворота. Поэтому когда из них начали выходить люди, я не видел их лиц – только темные силуэты, которые, крадучись, один за другим стали покидать кладбище.
Я резко тронулся с места, повернул машину, стараясь ни о чем не думать, и помчал в сторону города.
Подъехав к дому, я не стал выходить из машины. За время пути я успокоился, но случившееся на кладбище не желало так просто покидать мои мысли. Ощущение того, что часть прожитой жизни – лишь безумный сон, грызло изнутри. Я знал, что это неправда, и все же хотел поймать реальность с поличным.
Посидев какое-то время в машине, нервно барабаня пальцами по рулю, я вышел и направился туда, откуда все началось. К старой церкви, давно затерявшейся в нашем районе. Когда-то я спрашивал о ней Асфоделя, предлагал поработать на дело ее восстановления, но он отказался. Сказал, что Бога там больше нет, и я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Асфодель наверняка знал ответы на подобные вопросы, и это заставляло меня избегать их.