Из глубин памяти всплыло предупреждение Асфоделя. «И что бы ты ни увидел… Что угодно, связанное с ней, или кого-то, похожего на нее, твое дело – не обращать внимания. Понятно?»
Промедление оказалось фатальным. Богдан был совсем рядом.
На меня вдруг накатило спокойствие. Я решительно закрыл калитку и повернул в замке ключ, отрезав себя от пережитого. Настоящее казалось гораздо страшнее, но я предпочел встретиться с ним, а не с прошлым.
Впрочем, предпочел – сильное слово. Мое тело действовало само по себе. Закрыло замок. Бросило связку ключей через ограду.
Лилия вроде бы пожала плечами и двинулась прочь. Может, это вообще была не она. Лилия, которую я знал, бросилась бы за ключами. Или дело в том, что поиск закончился?
Нет.
Может, на самом деле ее никогда и не существовало – той Лилии, которую я убил. Бóльшая часть моей жизни вдруг показалась невразумительным сном: чтение мертвым, случайно подслушанный разговор в парке, окоченевшее тело на полу моей комнаты, ангелы с черными и белыми крыльями. Реальной среди всего этого была только ты.
Я повернулся, чтобы встретить Богдана лицом к лицу. По его лбу и щекам размазалась кровь – последствия моего удара. В руке он по-прежнему держал нож. Злость, которую он испытывал, была ощутима даже на расстоянии. Этот человек был готов снести все, что способно помешать его плану.
– Троеградец, – бросил я с презрением.
Слово возымело странный эффект. Богдан как будто еще больше воспылал яростью, если это было возможно, но остановился. Он тяжело дышал, пытаясь справиться с собой, – очевидно, очень хотел что-то сказать.
Но он не успел, или, быть может, я не услышал.
Мир вокруг нас потемнел. Город исчез, зыбкий утренний свет поглотил его и превратил в невыразительное серое пространство. Между мной и Богданом возникла черная бездонная пропасть. На его лице мелькнуло сначала удивление, затем – призрак паники.
Я окончательно потерял способность понимать, что происходит. Машинально отступил назад, врезался во что-то спиной и почти с радостью встретил новый всплеск боли: он помог мне погрузиться в темноту, такую вязкую и уютную, совсем не страшную, за исключением одного-единственного минуса – в ней не было тебя.
Когда тьма отхлынула, я оказался в мрачном льдисто-сером месте. Здесь были деревья, в которых сердито перекликались свиристели. Под ногами стелилась каша из воды, снега и соли. Я не знал, куда идти, и просто стоял на месте.
«Разиэль, Разиэль!» – позвал кто-то. Голос затих далеко от меня, и после этого я долго вслушивался в тишину и вдыхал льдистый и затхлый воздух.
Почему-то я наверняка знал: здесь больше никого нет.
Птицелов
В книгах часто описывают, как персонаж теряет сознание в минуту страшной опасности – очень удобно! – а потом просыпается в незнакомом месте, и здесь возможны два варианта развития событий: либо он попадает в новую беду, либо находит благодетелей, которые спасли его и собираются выхаживать. Со мной вышло иначе: я, истощенная и обессиленная, заснула на поляне и проснулась в постели, но никак не могла сообразить, что мне сулит это пробуждение. С одной стороны, я лежала на чистой соломенной подстилке, которую чувствовала телом, под головой у меня было что-то мягкое, запахи трав и свежего воздуха приятно наполняли организм, но при всем при этом мне было тревожно. В уши вливался звук, похожий на жужжание Топких джунглей. Признаюсь, страшновато было открывать глаза, и я не торопилась это делать, хотя очень хотелось обратиться к кому-нибудь с просьбой приготовить кофе.
Послышались шаги. Кто-то присел рядом и коснулся моей щеки, чтобы слегка повернуть мне голову. Прикосновение было странным: длинные, тонкие и необъяснимо гладкие пальцы с чуть загнутыми, а потому царапающими острыми когтями.
Человек – я подумала тогда, что это человек – придерживал меня одной рукой, а другой поднес к моим губам блюдечко с чем-то очень приятно пахнущим, как будто в нем смешали мед, цикорий и лаванду. Я выпила жидкость в два глотка и во время этого слегка приоткрыла глаза. Блюдечко держала рука с красивыми длинными пальцами и черными коготками.
Снова закрыв глаза, я откинулась на подушку. И вдруг вспомнила: книга!
Я вскочила и оказалась нос к носу – или, точнее, нос к клюву – с огромной птичьей головой, сидящей на вполне человеческом теле. Птицечеловек моргнул черными крапинами глаз и успокаивающе положил свою когтистую руку мне на колено.
Только тут я заметила, что совершенно голая, и одновременно смутилась и возмутилась.
– Вот твоя одежда, – сказал Птицечеловек по-птичьи – что логично, раз уж у него птичья голова.
Я пробормотала слова благодарности и принялась торопливо одеваться. Птицечеловек при этом не сводил с меня глаз, ничуть не стесняясь, и мне пришлось успокоить себя тем размышлением, что птицам наверняка нет дела до того, одет человек или нет.
Птицечеловек, видимо, понял, что я пребываю в некотором замешательстве, потому что уточнил: «Мы хотели посмотреть, все ли в порядке и нет ли у тебя чего-нибудь птичьего», – сказал он.
– Ладно, а где другие мои вещи? – спросила я.
Птицечеловек пододвинул ко мне мою сумку. В ней все перерыли, но главное, не было книги. Я строго спросила, где она.
Птицечеловек молча встал и протянул мне руку, как бы говоря, что придется пойти с ним. С его помощью я тоже поднялась, и меня шатнуло от слабости. Я засомневалась, что дойду, но мы всего лишь вышли из-под плетеной крыши. Двор оказался совсем маленьким, его окружали деревья с густой листвой, поэтому нельзя было узнать, что находится снаружи.
Я села на траву у небольшого столика, на который Птицечеловек поставил поднос с тремя мисочками и двумя чашками. В первой миске лежали нарезанные фрукты, по виду персики, но с мякотью скорее красного, чем оранжевого цвета; во второй высилась горка белых шариков, похожих на снежные комочки; в третьей был салат из листьев двух видов, маленьких и необычно плотных. В одной чашке был напиток, который я уже попробовала из блюдечка, в другой чистая вода.
– Ешь и пей, а потом мы поговорим о книге, – сказал Птицечеловек.
Я не стала спорить, сил у меня не было, так что и думалось с трудом. Я налегла на угощение, про себя порадовавшись, что не пришлось есть червяков или мертвую плоть – кто их знает, этих Птицелюдей! Ведь многие птицы совсем не прочь так полакомиться.
Все оказалось очень вкусным, особенно белые шарики – я так и не поняла, что это такое, но они забавно хрустели на зубах и по вкусу были как воздушный рис. Я, правда, опасалась, что такая вегетарианская еда не особо прибавит мне сил. Но нет – быстро пришло насыщение, и мне стало приятно и хорошо.
– Спасибо, теперь книга, – сказала я тоном, не терпящим возражений.
Птицечеловек кивнул и повел меня со двора. Я приготовилась увидеть поселок или дорогу, но мы оказались среди точно таких же деревьев. Птицечеловек ловко лавировал между ними. Вот он повернул за огромное дерево с толстым стволом; я пошла за ним, отшатнулась и чуть не упала. Показалось, что я превратилась в Птицечеловека и увидела это в коварно подставленном зеркале. На самом же деле передо мной стоял еще один Птицечеловек, примерно одного роста со мной и в моей одежде. Птичья голова выглядывала из пушистого ворота моего фиолетового свитера, а тонкие ноги прикрывала юбка, сшитая для меня Валькирией.
Птицечеловек в моей одежде вежливо кивнул мне и пошел своей дорогой. Я посмотрела было ему вслед, но он быстро скрылся за деревьями, и я бросилась догонять своего проводника.
Мы вышли на поляну, где стоял точь-в-точь такой же плетеный навес, как тот, под которым я очнулась. Перед ним на траве сидели три Птицечеловека, причем на одном была моя шаль, а другой накинул на голову мое полотенце. Они повернулись к нам и поздоровались.
– Почему на вас моя одежда? – не выдержала я.
– Мы нашли ее рядом с тобой, – объяснил один Птицечеловек.
– А я взял ее у тебя в сумке, – беспардонно вставил мой проводник, и я только теперь заметила, что вокруг бедер у него повязан мой цветастый шарф.
Мне вспомнилось – я выбросила часть одежды, чтобы освободить место для книги. Это еще куда ни шло, но влезть в мою сумку и взять что приглянулось, да еще так просто заявить об этом! «Безобразие», – подумала я возмущенно.
– Ладно, можете оставить себе одежду, только верните книгу, – сказала я, с немалым трудом сдержав эмоции.
– Она хочет вернуть книгу, – добавил мой проводник, как будто я и без того непонятно выразилась.
Птицелюди загалдели все разом. Ничего конкретного в этом галдеже не было, и я догадалась, что они кого-то зовут.
Из-под навеса вышел высокий Птицечеловек в длинной мантии. Я шагнула ему навстречу, твердо намеренная выяснить, где книга, но он предупредительно вытянул вперед руку, прося меня остановиться.
– Оставьте нас, – обратился он к остальным.
Птицелюди нехотя разошлись. Но мне казалось, они просто встали за деревьями и продолжают наблюдать и слушать. Птицечеловек с книгой жестом пригласил меня присесть. Я села, он тоже – напротив меня.
– Знаешь, почему ты здесь? – спросил он.
– Я пошла не по тому пути, наверное, но по-другому не могло получиться, потому что там была пропасть, – объяснила я.
– Это нас не волнует, ты здесь, и значит, не можешь вернуться, поэтому книгу мы тебе не отдадим, потому что ты не сумеешь ее прочесть. Нас смущает, что в тебе нет ничего птичьего, но в конечном итоге это не так и важно, главное, что ты можешь говорить по-нашему и поэтому останешься здесь и будешь жить, как мы, – сказал Птицечеловек.
– С чего это вдруг? – возмутилась я.
– Потому что ты Птицелов, а все Птицеловы в конце концов попадают сюда, – уперся он.
Еще новости! Мне стало тоскливо и немного страшно. Совсем не хотелось здесь оставаться. Все внутри меня бунтовало против этого места, хотя оно было по-своему приятным. Но, во‐первых, во мне пока действительно не имелось ничего птичьего. Во-вторых, непрекращающееся жужжание неприятно крутилось в ушах и било по голове. В-третьих, я безумно хотела вернуться к тебе.