Птицелов. Значит, я права. Бог – это недостижимый идеал.
Ангел. Конечно. Ведь ты не Бог, поэтому для тебя неизменность – недостижимый идеал, а недостижимый идеал – Бог. Как и для любого другого человека. Именно поэтому священнослужители постоянно повторяют, что Бог непознаваем. И это так.
Птицелов. Теперь отвечай мне с ангельской точки зрения, раз не можешь с божественной.
Ангел. С точки зрения ангелов, Бог всемогущ, и, значит, Он мог бы измениться, если бы захотел. Вместе с тем у Него нет ни одной причины испытывать подобное желание, ведь Он совершенен. Поэтому остается говорить о том, что Бог таков, каков Он есть. Оставим за скобками вопрос, что вообще понимать под изменчивостью. Характер? Ход мысли? То, что здесь, на земле, назвали бы телом? Все эти человеческие атрибуты неприменимы к Богу, так что и я могу ответить тебе то же, что говорят люди: Бог непознаваем для человека. Но Он всемогущ, и это можно сказать наверняка.
Птицелов. Это не ответ. Ты говоришь, что Бог всемогущ, а там – кто его знает.
Ангел. Но Его и правда никто не может знать полностью, как ты не можешь полностью знать другого человека. Ведь ты не можешь сказать, всегда ли Чтец был таким, каков он сейчас.
Чтец. Я согласен с Птицеловом, люди уж точно меняются всегда – это касается и тела, и мыслей, и вообще всего. Год или даже день назад я не мог быть таким же, какой я сейчас.
Ангел. Да, но Птицелов не может быть уверена в том, что ты не был таким же. Ведь тогда она тебя не знала и исходит только из собственного убеждения о том, что все люди меняются. А этого мало.
Птицелов. Ты прав. То есть ангельская точка зрения – Бог всемогущ, но при этом непознаваем, никакие человеческие атрибуты к Нему неприменимы, поэтому о его изменчивости говорить бессмысленно.
Ангел. Примерно так, хотя мне и не нравится это твое «ангельское» мнение. Спрашивать ангельскую точку зрения – все равно что спрашивать птичью.
Птицелов. (прислушивается). Могу спросить и про птичью.
Чтец. (открывает окно, врывается птичий щебет). Действительно, птицы раскричались.
Птицелов. (Протискивается к окну, высовывается наружу; спустя несколько секунд на ее протянутую руку садится крохотный воробей. Птицелов говорит с ним с минуту, потом воробей улетает. Птицелов возвращается на место, Чтец закрывает окно.) Среди птиц самое распространенное мнение, что все в мире находится в непрерывной изменчивости. Бог может быть постоянной величиной в этом потоке, а может и не быть. Все зависит от отношения к Нему того существа, которое пытается найти ответ на этот вопрос.
Чтец. Согласен.
Ангел. (Подумав.) Согласен.
Домой я возвращалась совершенно упоенная. Ты и Ангел предлагали отвезти меня, но я решила добраться сама – хотелось побыть одной и насквозь пропитаться воспоминаниями о путешествии на третье небо. С тобой у меня, конечно, получилось бы еще лучше, но при Ангеле было неловко. Как он хмурил светлые брови, какие нотки звенели в его голосе, стоило тебе бросить на меня взгляд или мне на тебя. Не думаю, что ему это было неприятно, но он напрягался, может, волновался, не сделаем ли мы что-нибудь неправильно, не получим ли новые шрамы… За тебя он, конечно, переживал больше, ведь ты был не просто его другом, а подопечным, служителем, исполнителем высшей воли, назначенным прекрасным и пугающим Асфоделем. Но об этом я узнала позже, а пока мне просто было неловко наслаждаться при Ангеле воспоминаниями о твоих объятиях…
Я шла по улице, на губах моих застыла улыбка, и люди улыбались в ответ, и сияли радушием прежде мрачные дома, и многим живее стали заснеженные палисадники. Время от времени солнце весело поливало сырой асфальт золотистыми лучами, но даже когда оно скрывалось за грязно-белыми пуховыми облаками, пасмурный пейзаж казался приветливым. Удивительно, как человеческие чувства могут разукрасить или обесцветить окружающий мир. Когда мои шрамы непрерывно кровоточили, все вокруг представлялось дикой, отталкивающей планетой, страной десятого мира, полусгнившей и готовой вот-вот развалиться на куски, а теперь, когда кровь не текла, раны зарубцевались и даже немного поблекли, те же самые места засияли всеми цветами октавного спектра.
Раздался крик, но я в своем счастье предпочла не обратить на него внимания. Прямо передо мной рухнул кусок льда – с крыши дома, вдоль которого я шла, сбивали наледь. Несколько прохожих остановились, кто-то вскрикнул, кто-то разразился ругательной отповедью, не знаю, в чей адрес: я не слушала, просто весело перепрыгнула через кусок замерзшей воды, едва не оборвавший мою жизнь. Вдохновленная этим маленьким успехом, я устремила взор на большую лужу, раскинувшуюся впереди маленьким озерцом, в котором доживали последние часы осколки глыбы. Вызов был принят; я ускорила шаг, перешла почти на бег, оттолкнулась у самой кромки лужи и прыгнула.
Во время этого краткого полета произошло нечто странное. Мои уши словно налились водой, как тогда, когда Ангел развозил нас на твоей машине; сквозь эту толщу послышались несколько коротких пронзительных выкриков, один за другим; мои глаза опустились и уловили в мутной снежной воде отражение чего-то большого, цветастого, на изображение этого существа не хватило бы даже октавного спектра… Или мне показалось?
Я приземлилась на другом «берегу» искусственного озерца, повернула голову и едва успела подставить руку. На нее опустилась дивной красоты птица, видеть такую в реальности мне еще не приходилось. У нее было темно-коричневое бархатное тело, голова, разделенная плавной линией на желтые и зеленые цвета, крепкий синевато-серебряный клюв, а из-под темных сложенных крыльев опускались длинные-предлинные желто-белые перья! И птица эта была не только самой прекрасной из виденных мной, но и самой большой. Я не без труда удерживала ее на руке, и это было тем сложнее, что от восторга у меня перехватило дыхание. И откуда здесь могла взяться такая красота? Подобные птицы не могут жить и не живут в нашей стране, да и в соседних странах тоже, их обиталище – далекие острова с девственными лесами и теплыми ливнями.
– Кто ты? – спросила я. Было неловко обращаться к столь чудесному созданию, но, раз уж оно само прилетело ко мне, не так уж и невежливо первой начать разговор.
– Люди назвали нас Paradisaea apoda[4], – последовал ответ.
Когда птица говорит, она редко вещает о себе конкретно, в основном – о всем своем роде. И это вовсе не потому, что у каждой отдельной птицы нет своего характера и личной жизни. Просто они, в отличие от людей, чувствуют свою общность и не мыслят без нее жизни. Даже одиночные дятлы скрипят «мы», а не «я».
– Дурацкое название, – посочувствовала я. – Это так глупо – ведь у вас есть ноги.
– Да, – ответила птица. – Но люди считали, что мы прилетели из Рая и поэтому нам не нужны ноги.
– Ужасно глупо, – не могла не поворчать я. – Если птица прилетела из Рая на землю, почему бы ей где-нибудь не приземлиться? То, что у тебя есть ноги, совсем не означает, что ты прилетел не из Рая.
– Можешь называть меня Ару, – сказала птица.
– Тебе нужна помощь, Ару? – спросила я, потому как птица из далекой райской земли явно не выживет в нашем холодном мире.
– Нет, – сказал Ару. – Я только хотел предупредить, что тебе нужно улететь куда-нибудь далеко.
– Куда и зачем? – удивилась я.
– Ты будешь в опасности, и тебе нужно улететь далеко-далеко, – настаивал Ару. – Возможно, к Оуэну.
– Спасибо, я запомню, – сказала я.
Информацией, полученной от птиц, нельзя пренебрегать, даже если ты ее совсем не понимаешь.
– Девушка, с вами все хорошо? – Кто-то потряс меня за плечо.
Я очнулась. Стояла столбом посреди улицы, рядом с лужей, рука согнута, но никакой птицы на ней не было и в помине. Меня тормошил какой-то мужчина средних лет. За его спиной стоял подозрительнейшего вида субъект с курчавыми рыжими волосами и такой же бородой; растительность заслоняла бóльшую часть его лица, а все остальное скрывали очки с толстыми линзами в потрескавшейся пластиковой оправе, так что единственной открытой частью лица был нос, но судить о человеке по носу довольно сложно, хотя кое у кого, я слышала, получалось.
Еще одним заинтересованным лицом была светловолосая девушка в старом сером пальто с легким оттенком синевы. Она сидела на корточках между лужей и мной, так что один ее потертый сапог касался воды. Светлые волосы поникшими завитками касались впалых щек, пальцы с обкусанными ногтями беспокойно касались практически синих губ, за которыми зубы выбивали мелкую дробь. Это несчастное создание, скорее мертвое, чем живое, выглядело совсем как Валькирия, когда мы встретились! Я бы в первую очередь кинулась к ней, но эти глупые мужчины вклинились и все испортили.
– С вами все хорошо, девушка? – канючил тот, что тряс меня.
– Со мной все отлично, – раздраженно откликнулась я и скинула с себя его руку.
– Но вы щебетали тут сама с собой! – Мужчина весь извертелся, пытаясь заглянуть мне в уши и увидеть, не прячу ли я там миниатюрный наушник с микрофоном.
Я досадливо поморщилась.
– Я говорила с птицей.
– И я бы вполне это понял, – мужчина обиженно засопел, – но здесь не было птицы. Я наблюдал за вами пять минут кряду, вы замерли, согнули руку и начали то свистеть, то что-то лепетать, а то и кричать, и я уже хотел вызывать «Скорую»!
– И зря совершенно, – парировала я. – Потому что птица была.
– Вам все-таки нужен врач, – сделал вывод мужчина.
– А может, вам? – спросила я. – Потому что птица была, очень большая и яркая, а вы ее не видели. Такие называются райскими птицами. А еще – Paradisaea apoda, но это ужасно глупо, потому что у них есть ноги, хотя это и не говорит о том, что они прилетели не из Рая.