— На вот, похмелись. Лучше станет… Да и поешь, проголодался ведь…
Валентин, не раздумывая, опрокинул кружку, поморщился и сразу же закусил слоистым бутербродом. Олег молча подвинул корнишоны и фрукты, и, облокотившись на столешницу, терпеливо наблюдал за тем, как жадно подопечный поглощает пищу.
— Что тебе Старик-то сказал? — спросил он, наконец.
— Да ничего…
— Как так? А за что ты его тогда?
— Да я… Колпаку был должен, — путано начал вор, зажав в руках кусок грудинки, словно опасаясь, что его сейчас отнимут. — Много, столько старухи в сумках не носят… Ребята его меня обработали. А дед этот подкрался… Я и подумал — вернулись…
Олег с минуту вглядывался в шрам на лице пленника, а потом прокомментировал:
— Так только в романах бывает.
И, немного подумав, прибавил:
— А не врёшь?
Валентин устало помотал головой, громко хрустя огурцом и подтягивая к себе тарелки с грудинкой и сёмгой.
— Как зовут-то хоть тебя, отрок?
— Валет… Валентин.
— Наелся?
— Развяжи ноги. Развяжи, а? Боишься?
— Опасаюсь, — серьёзно ответил Олег. — Всё бы ничего, да последние мозги ты при виде её теряешь. Негоже.
— Она со мной должна была быть, — сердито буркнул Валентин.
— Должна? — усмехнулся кардинал. — Да женщина по одной своей природе никому ничего не должна. Эх, ты… Так ты и взгляда-то её никогда не получишь. Если любишь — сделаешь для неё всё. Для неё, не для себя. Чтобы она счастлива была. Понял?
Вор угрюмо молчал. Здоровяк принялся развязывать тугие верёвки.
— А заняться чем думаешь? Если выжить удастся.
— Положенец новый появился. Надо бы к нему наведаться. Отметиться, присмотреться. Профессор, — хмыкнул Валентин, потирая затёкшие руки.
— Почему профессор?
— В очках, говорят, такой интеллигентный. И жлобов на ура раскидывает.
— На ура, говоришь, — Олег задумчиво поскрёб чисто выбритый подбородок и освободил ноги пленника.
Не веря счастью, вор шустро поднялся, покачнулся, вытер руки о джинсы. Икнул, набросил куртку и засеменил в прихожую.
— Иди с миром, Валентин, — пожелал Олег спине, спешно удаляющейся в тёмные глубины подъезда. — Привет Профессору.
И тут раздался крик Иветты.
Вета спала. Ей снился остановочный комплекс «Зарянка». Холодный ночной воздух приятно отрезвлял, расплёскивая по плечам белокурые волосы. Полуослепший фонарь очерчивал почти правильный круг грязно-жёлтого света, выхватывая её саму в клетчатом пальто и запертый магазинчик. На заплёванном крылечке павильона, обклеенного рекламой дешёвого пива, туда-сюда перекатывался окурок. Ни людей, ни маршруток, ни вечно ссорящихся воробьёв. Лишь макушки тополей склоняются друг к другу, чтобы пошептаться о странной гостье, что неизвестно зачем явилась сюда в полночь. Тихо.
— Я тебе не нужна.
Это не вопрос, утверждение, да такое уверенное и тяжёлое, что Вета повернулась и с удивлением заметила рядом понурившуюся Римму. Как нелепо видеть её здесь, в этой легкомысленной розовой пижамке с аляповатыми пятнами от света фонаря. Голова-одуванчик поникла, взгляд устремлён на босые ноги на бетонной площадке, но не здесь, далеко-далеко. Сердце девушки забилось чаще. Что это? Сон? Или ещё одна страшная сказка?
— Я в понедельник в милицию позвоню. Я найду твоих родителей.
Тени вздрогнули на лице девочки, но Вета почему-то твёрдо уверена, что губы её скривились в безутешной ухмылке.
— Ты такая глупая, мама… Иногда я думаю — а правда ли я твоя дочь? Тебя ведь никто не заставлял, ты сама. Сама в осколки полезла, сама крови в песок времени намешала, душу мне подарила. А сейчас родителей искать хочешь…
Девушка почувствовала, что не хватает воздуха. Она всё силилась что-то сказать, но слова не шли.
В голове вертелась одна фраза, которой человек автоматически отгораживается от мира фантазий и сказочного бреда, и, наконец, она была озвучена:
— Не может быть!
Римма вынула руки из карманов и снова засунула, продолжая сверлить взглядом бетон.
— А ольшиков тоже не может быть?
Вета замолчала, пытаясь собрать мысли воедино. Всё правильно — именно её саму и напомнила девочка, волосы, черты лица, сложение, манеры, горькая складка у рта. Только глаза голубые, не её…
Откуда-то из темноты голодным волком заурчал двигатель, неприятно свистнули шины и перед «Зарянкой» выросла громада длинного чёрного автобуса. Таких Вета раньше не видела, ни здесь, ни в Тишинске: не ПАЗ, не ГАЗ, не ЛАЗ, и не Икарус. Тонированные окна, затянутые тьмой, как нефтяной плёнкой, подрагивали в такт гудящему мотору. Со змеиным шипением дверца открылась, сложившись гармошкой. Бездонной пастью зиял провал, приглашая внутрь ступеньками, обитыми рифлёной резиной.
— Что это за автобус?
Римма подняла, наконец, голову. В голубых глазах плескалась тоска, щедро разбавленная страхом.
— Он забирает детей, от которых отказались родители.
— Зачем? Куда?
— Никто не знает. Оттуда никто не возвращается. Если я не нужна, я должна уехать.
— Да я… Не готова. Какая из меня мать? — торопливо забормотала девушка.
Ей казалось, что это прозвучит сердито, но ночной воздух исказил слова до нелепого оправдания. Римма вздохнула, покачнулась и нехотя шагнула в сторону автобуса. Вета вдруг поняла, что по его гладкому корпусу не бегут фонарные блики. Из отверстой пасти несло слепым ужасом и липким одиночеством.
— Да мне тебя одной даже не прокормить! — возмутилась она в спину дочери.
«Господи… она что, туда?»
Римма остановилась. Замерла. Обернулась.
«Господи… слава богу!»
— Знаешь, какие гроши я зарабатываю? — радостно зачастила Вета. — Еле на себя-то хватает — всё на оплату квартиры уходит…
— Тебе надо денег? — сухо произнесла девочка. — Сейчас.
«Зарянка», фонарь и автобус в мгновение ока перекувыркнулись и обратились ночной квартирой, тихой и душной. На диване, раскинувшись, по-прежнему сопел старик, бормоча во сне что-то неразборчивое, на полу распластались Бертран и Мартин. За окнами отступала тьма, серея в мутную тяжёлую завесу. Настенные часы показывали пять утра. В прихожей послышался негромкий щелчок замка.
Римма крепко сжала ладонь Веты и, склонившись над Мартином, приказала:
— Смотри.
Внезапно всё разом замерло и стихло: храп, сопение и даже тиканье часов. Воздух загустел и, казалось, потерял все запахи и жизнь. Словно кто-то вдруг взял и остановил вечный конвейер, что неумолимо несёт людей вперёд. И остались во всей Вселенной лишь двое: оторопелая девушка и странная девочка. Немного выйдя из ступора, Вета нагнулась к дочери:
— Римма… Ты что наделала?
Та же с молчаливой деловитостью нажимала на пуговицы кардинала, как накануне вечером это делал Бертран. Распахнув плащ Мартина, Римма со знанием дела отстегнула внутренний карман и вытащила пухлый бумажник.
— Вот, — она довольно совала портмоне ничего не понимающей матери. — Бери. У тебя будет сколько хочешь денег, только попроси. Только не выгоняй меня.
— Ты у кого… у кого научилась… этому? — заплетающимся голосом спросила Вета.
— Как у кого? — недоумевающе пожала плечами девочка. — У отца, конечно. Он за этим меня и останавливал.
— Что?
— Мам, я и есть Время. Не Рем, не Римма. Просто Время.
Больше Вета не выдержала. Сжав голову ладонями, она отчаянно закричала.
Глава 13Выбор Бертрана
Деньги пропали — наживешь,
время пропало — не вернешь.
Пословица.
Сумерки раннего субботнего утра разорвал рыдающий женский вопль. Кардиналы проснулись, вскочили и, отталкивая друг друга, ринулись к креслу, где Олег пытался удержать кричащую Вету.
— Да стой ты! Успокойся, Змея ради! Что случилось-то? Кошмары снятся?
Увидев Бертрана, девушка обмякла, опустила голову на руки и прошептала:
— Римма пропала…
— Это та… девочка? — заспанно сощурился Мартин и обернулся на диван.
Бог, разбуженный воплями, сидел, подобрав под себя одеяло, и боязливо косился на людей синими глазами. Даже сквозь ворох белья было ясно: ребёнка нет. Однако, кардинал предпочёл проверить каждый угол. Костеря неизвестно кого и чертыхаясь, он отправился обыскивать квартиру.
— Это не девочка!.. — истерично взвизгнула Вета. — Совсем не девочка.
— Точно, — сонно пробасил Олег. — Мальчик. Или… нет?
Сбиваясь и путаясь, девушка пересказала сон. Когда речь зашла о портмоне, Мартин, вернувшийся ни с чем, удивлённо похлопал по карману и картаво выбранился. Опухшие, невыспавшиеся лица кардиналов вытягивались от усталого удивления. Вета смотрела на взъерошенного Бертрана в надежде, что он посмеётся и обругает дурой, однако, тот сосредоточенно тёр переносицу и настороженно переглядывался с братьями.
— Только Автобуса и не хватало… Как она пропала?
— Убежала… — бесцветно обронила Иветта. — Уехала. Я кричала… вроде… Она, наверное, испугалась. Остановку потом помню, фонарь в тумане… И двери автобуса сразу закрылись…
— Дерьмо, — мрачно прокомментировал Бертран и бессмысленно уставился в стену.
И, как по команде, с другой стороны послышался стук, сопровождаемый каждый раз протяжным скрипом. И ещё. Ещё. Ещё. Глухие, мерные, до ломоты в зубах, удары продолжались, напоминая больше всего методичное биение головой о стену. Командиру вдруг отчаянно захотелось присоединиться к обезумевшему соседу и со всей дури долбить лбом бетонную плиту в обоях.
«Конгрегатор был так рядом. Руку протяни и бери… А я снова всё испортил! Был бы здесь Макджи…»
Овладев собой, он спросил:
— Какое сегодня число?
— Тридцатое, — вздохнул Олег.
— Два дня до Самайна, — прибавил Мартин.
— Времени нееету… Нееету времени… Ушло врееемя… — вдруг скрипуче захныкал Старик, вцепившись в бороду и раскачиваясь взад-вперёд.
Бертран бросил мутный тяжёлый взгляд на мятого расхристанного бога и хрипло скомандовал:
— Всем умыться. Мартин, организуй быстрый завтрак. Олег, доложи обстановку.