Осенью, когда на Урале хозяйничали северные ветра, Старый Дом, скрипел, как бывалая шхуна: белые простыни надувались парусами, верёвки туго гудели снастями, антенна на крыше подрагивала, словно неправильно поставленный бушприт, а чёрные фасадные доски стонали, будто самая настоящая корма. Сердце не раз замирало: казалось, ещё немного и грузный гигант оторвётся от стылой земли и взлетит навстречу небывалым приключениям, встроившись в утиный клин. Вета вообще сильно подозревала, что на чердаке в углу есть настоящий штурвал — блестящий и гладкий от сотни рук, впитавший солёные брызги всех океанов. И, если его повернуть и скомандовать: «Курс: зюйд-зюйд-вест! Поднять паруса!», Дом немного качнётся, расправит невидимые крылья и сорвётся ввысь. Но на чердачной двери всегда висел тяжёлый замόк и проверить догадку было невозможно.
Среди небогатого набора книжек больше всего она любила истрёпанные сборники Житкова и Крапивина — не раз заготавливала фляжку, прятала в холстяной мешочек сухари, чтобы однажды улететь вместе с птичками, как смешная Катя, или на ковре-самолёте, как Сашка и Виталька. Жаль, Нижнеилимск не смог подарить ей таких друзей — в школе всем заправляла конопатая Анька с резким петушиным голосом, а в Доме детей не было, разве что невидимый младенец, вечно кричащий за зелёной дверью. Валентину Петровну, злую колдунью с чёрной башней на голове, Вета боялась, как огня, лысого Семён Фокича, который держал мундштук для вонючих сигарет двумя чёрными кривыми когтями — тоже. Казалось, они заодно — вечно придирались к дешёвой одежде, выспрашивали о родителях и оценках в школе, читали нотации. Они и жили на первом этаже, насквозь пропахшем подвалом и колдовскими зельями. Пара за «клеёнчатой» дверью всё время ругалась и гремела бутылками, а жильцы за «газетной» дверью оставались тайной за семью печатями.
В конце октября морозы неожиданно сковали землю, ровный слой жухлых листьев покрылся серебристым инеем, а Вета вернулась из школы и слегла с высокой температурой. Она просыпалась днём одна, отец дежурил в части, мама устроилась воспитателем в местный садик. Крохотную комнату заливал белый свет, из-за двери слышались знакомые позывные «Радио-Маяк». На душе было так тоскливо, что ни зачитанная до дыр «Чёрная стрела», ни «Остров сокровищ» не утешали. Девочка надела платье, ботинки, свитер и вышла в коридор. Из другого конца шепелявый диктор из транзистора пытался рассказать сказку, хрипя, улюлюкая и жалко подвывая. Усевшись на подоконнике, Вета некоторое время смотрела, как во дворе пёс облаивает кошку на рябине, а потом её осенило: приёмник гремел из-за «газетной» двери! Подкравшись ближе, она пыталась вслушаться в шорохи, но механические вопли заглушали всё. Внезапно чёрно-жёлтые столбцы и заголовки исчезли, а на пороге появилась маленькая старушка в круглых очках и с пучком седых волос на затылке.
— А я тебя знаю, — звонко сказала она, — ты — принцесса Иветта, да?
Девочка от неожиданности онемела, а соседка рассмеялась:
— Заходи, коли пришла. Мне тоже одной скучно.
Вета зашла и ахнула: стены комнаты сплошь покрывали выцветшие картинки с губастыми неграми в белых бусах, рыцарскими доспехами, старыми зáмками, женщинами в диковинных платьях, жирафами и морским берегом. С полок белели ракушки всех видов: колючие, игольчатые, закрученные спиралью, свешивались коралловые ожерелья, плетёные пояса и браслеты. От потёртого шкафа с множеством ящичков к оконной раме тянулась бельевая верёвка, рядом с железной койкой на электроплитке подгорала…
— Каша! — взвизгнула старушка и, схватив полотенце, переставила кастрюльку на разделочную доску.
На бегемотообразном комоде затаились всего две фотографии: на одной черноволосая женщина с букетом сирени, на другом лысый мужчина в мятой рубахе.
— Василий, сын мой, — негромко отозвалась соседка, — Утоп прошлым летом.
Вета недоумённо почесала в затылке: этот неряшливый дядька — её сын?
— Пил он. Вот и утоп… Мёртвым царствие небесное. Ты чернилами писать умеешь?
Девочка помотала косичками. Старушка выдвинула один из многочисленных ящичков шкафа и достала стеклянную непроливайку, металлическое перо и толстую тетрадь. Иветта просидела в гостях до вечера, сажая синие кляксы на жёлтую клетчатую бумагу и выписывая под диктовку кривые буквы. Счастью её, казалось, не было конца, когда добрая волшебница протянула письменные принадлежности:
— Дарю, принцесса. Пиши хорошие сказки.
Следующим утром Вета, не завтракая, достала гостинец, устроилась за шатким столом и обмакнула перо в чернила. Как ни странно, история полилась на страницы сама собой: капитан Парассо с дурным характером и обвислыми усами хмуро глядел с корабля на берег острова. Он с утра был не в духе: кто-то стащил из его каюты остатки грога, и, судя по походке боцмана, это был он. Но капитан был не дурак: боцман — единственный, кто знает выход из этого узкого пролива, а поэтому с расправой надо бы обождать. Но потом капитан его не пощадит… И тогда доля сокровищ боцмана достанется ему, Парассо…
Уже потом появился Гурό — суровый охотник из джунглей, маленькая колдунья Пáола с чёрными косами, Элано — робкий эльф, который умел танцевать и во всём хотел походить на брата — хитрого и сильного воина, ловкая плясунья Идáна и далёкая страна Виноградарей, где растили сладкий розовый виноград размером с дыню.
Всю неделю, пока саднило горло и температура поднималась до тридцати восьми, Вета аккуратно вписывала приключения героев в едва заметные клетки листов. А когда сказка вдруг почему-то останавливалась, девочка брала тетрадь подмышку и стучалась в «газетную» дверь. Нина Вениаминовна здорово рассказывала о жарких пляжах на далёком юге, легендах о старых крепостях и кладах, удивительных свойствах камней и растений. Пока они обедали варёной картошкой (каша так вечно и подгорала), сказка оживала снова и синие буквы знаменовали новое путешествие к Озеру Снов или в Таинственные Подземелья.
А потом старушка слегла. Сразу откуда-то взялись два угрюмых дядьки, представились родственниками, принялись пить, браниться, делить и без того крохотную комнату. Лишь один раз, когда они ушли сдавать бутылки, Вете удалось проникнуть за «газетную» дверь. Нина Вениаминовна исхудала, пожелтела, глаза потускли, уголки рта низко опустились. Девочка взяла её за руку и заплакала.
— Сделай то же, что я для тебя, — прошептала соседка. — Пусть люди знают, что сказки живут вокруг. Что чудеса рядом, только руку протяни.
А потом ввалились дядьки, загремели консервами и жбанами.
— Чего тут расселась, а, соплявка? На метры мои претендуешь? Своих мало? А ну, пошла отседова, курва малолетняя!
Вета разозлилась и решила вечером наябедничать отцу. Однако, тот вернулся с дежурства непривычно злой и пахнущий спиртом. Не дослушав до конца, он попросил принести тетрадку и начал небрежно листать. Затаив дыхание, девочка, ждала вопросов, как же капитан Парассо и боцман теперь выберутся из подземелья, или что теперь будет делать Паола, которая только что сбежала из крепости на Озере Снов. Однако, отец молчал и хмурился, напряжённо потирая правую бровь. Потом натянул сапоги и быстро вышел. Заподозрив неладное, Вета бросилась следом, но было слишком поздно: когда она спустилась во двор, из ржавой бочки вовсю валил дым, несло бензином и мёртвыми сказками. Ветер рвал сизые нити, унося далёкую страну Виноградарей ввысь, в равнодушную фиолетовую небыль.
— Папа! Папа! Что ты наделал! Там же Элано! Гуро и Паола!
Отец сплюнул, последний раз затянулся, отбросил папиросу, придавив её останки подошвой, и угрюмо обронил:
— Чтоб я такой погани больше не видел. Поняла? Чтоб моя дочь всякой херовиной бумагу портила… Чтоб смеялись все над ней… Да ни в жисть… Нормальным человеком будешь. Поняла?..
Пепел Таинственных Подземелий и жарких джунглей оседал на рябинах чёрным снегом. Мёртвые сказки пахли ядом и злобой. Не в силах больше смотреть на гибель мечт и фантазий, Вета горько заплакала и убежала в Дом. Он должен был помочь, Он должен был понять и дать сил пережить…
Отец больше никогда не увидел тетрадок. А сама Вета, сколько ни пыталась возродить погибших героев, так ничего и не удалось — выходили лишь куклы из папье-маше, неживые, послушные марионетки, будто в бочке сгорело нечто большее, чем просто бумага. Они остались жить лишь в её сердце за «газетной» дверью…
— Пришли, — неохотно прокомментировал Бертран и вдруг добавил, — ты прости, что я тебе тогда про отца сказал. Неправда это.
За спиной его на фоне безликих многоэтажек серели контуры стен остановки. На облезлых кусках штукатурки крупно чернели матерные слова, неприличные рисунки и замысловатые символы граффити. В правом углу в землю намертво вросли каменные ножки старой лавки, лишённой сиденья, в левом прела груда мусора из сигаретных пачек, окурков, бутылочных осколков и использованных презервативов.
Вета хотела сказать, что он не прав, что любви отца действительно не хватало, и что Сергей Павлович был ошибкой, и Бертран не такой, нет-нет, совсем не такой, как вдруг боковым зрением отметила слева жуткую гигантскую тень.
Обернулись они разом. Зыбкие контуры Чёрного Автобуса неприятно подрагивали, напоминая бока голодного хищника. Дверь с шипением отъехала, приглашая внутрь, и Вета отчётливо поняла, как сильно ей туда не хочется: обратного пути не будет.
— У нас нет выбора, — рука Бертрана тяжело опустилась на плечо. — Идём.
Кардинал шагнул во мглу проёма, и девушка поспешила следом: от страха почудилось, будто мужчину навеки поглотила тьма. В утробе монстра царил густой фиолетовый полумрак, по окнам ползли липкие свинцовые потёки. Иветта торопливо села рядом с Бертраном — кожаное сиденье податливо прогнулось. Дверь хлопнула, Автобус затрясся, словно в агонии и, низко взревев, куда-то рванул.
Девушка с ужасом обернулась по сторонам: адская машина была полна пассажиров, отдалённо напоминающих детей: маленькие, бледные, с чёрными губами и мёртвым, безразличным взглядом. Все они сидели неподвижно и апатично смотрели в одну точку, покачиваясь лишь на редких ухабах.