— С чего ты взял? Как можно убить кардинала? — нахмурился Бертран.
— Он сделал самое страшное. Он изъял их всех из этого мига, бгат…
Валентин, которого надо полагать, давно разбирало, дождался, пока все замолчат, и повернулся к здоровяку:
— Олег, погоди… Я чёт не понял тут про сына-отца… Отца-сына…
Кардинал одарил вора взглядом, каким дарят шизофреников и безнадёжно слабоумных, и тяжело вздохнул:
— Вот твой отец… Напротив сидит. Его ты по башке кирпичом огрел. Полубог ты. И дурак…
Валентин обиженно засопел, уставившись на Сатурна, как баран на новые ворота. Фыркнул, ненатурально заржал, показывая жёлтые зубы, но, видя, что никто не улыбается, угрюмо смолк и набычился.
— И чё он тогда меня бросил? И мать тоже… Слышь, бомж? Чё молчишь да пялишься?
— Да обманули его, обманули. Сказали, что мир обрушит, если останется. А потом ты ему память отшиб. Вот сыграешь на флейте, всё вернётся на круги своя, и память его тоже. Глядишь, узнáет ещё.
Вор съёжился и побледнел. В мгновение ока он потерял интерес к Иветте, недоверчиво разглядывая хлюпающего носом Сатурна. Глаза жадно шарили по божьему лицу, отыскивая фамильные черты. Морщины изрезали его лоб; очевидно, вспомнился и удар ножом в спину в квартире девушки, и пьяные избиения прохожих. Пальцы так тёрли щёку, что шрам налился красным.
— Я ведь тогда… молился первый раз… сказал: помоги, господи… если ты есть… Он и пришёл… А я его… Хосподи…
Валентин дышал сипло, со свистом, глаза поедали старика. Столько раз он представлял, как славно начистит рыло отцу, когда встретит, а сейчас смотрел на него и ненависть таяла, как дешёвый пломбир на солнце. Мужчина сунул руку за пазуху, порылся и достал небольшую бамбуковую флейту, гладкую и блестящую в тусклом свете. Затем громко шмыгнул, вытер нос тыльной стороной ладони, мутно оглядел всех и глухо спросил:
— Ну, и чё сидим? Время-то идёт.
Кардиналы переглянулись, Вета наскоро промокнула губы салфеткой и натянула свитер.
Снаружи пахло кровью и гарью. Багрово-синие сумерки таяли, уступая сизому рассвету. У порога ничком лежал какой-то забулдыга с пустой бутылкой в обнимку; карманы его были выворочены, голова в красных ожогах. На перекрёстке дымилась перевёрнутая «Газель», из разбитого окна торчала чья-то окровавленная рука. Асфальт поблёскивал чем-то неприятно жирным и склизким. Ветер злился и сыпал с тополей за шиворот холодные капли. Чёрные мусорные пакеты реяли уродливыми птицами, застревая в сломанных ветвях.
Бертран подхватил Иветту, Олег — Валентина, Мартин — Сатурна, и кардиналы взмыли ввысь.
Глава 18Забытая мелодия для флейты
Взял билет на Луну
И вскоре высоко взнесусь над Землей,
А пролитые мною слезы превратятся в дождик,
Который тихонько постучится в твое окно.
Билет на Луну…
Лети, лети сквозь пасмурное небо
К новым сияющим мирам.
…Лечу высоко над Землей,
Несусь сквозь неизведанность
И печально гадаю, а не могут ли пути-дорожки,
Что занесли меня сюда,
Повернуться вспять, чтобы вновь мне тебя увидать
Стоящей здесь (и я увижу, как ты ждешь меня).
Билет на Луну…
Рейс отправляется сегодня со Спутника № 2
Минуты постепенно утекают… Что делать мне?
Я оплатил проезд — что еще сказать?
Это дорога в один конец…
«Билет до луны», группа ELO
(перевод И. Мостицкого)
Безоблачное небо отдавало буро-зелёным, на горизонте повисли крупные белые шары, спустя какое-то время к ним присоединилась плоская тарелка. С крыши новой девятиэтажки хорошо просматривался ясеневый парк с давно неработающим фонтаном в форме каменного цветка. Посреди центральной аллеи валялся разломанный диван, багровая обивка смотрелась выпотрошенными внутренностями. По узкой тропинке, пошатываясь, брела пара пьяных. Время от времени они прикладывались к бутылке и оглашали окрестности нечленораздельным матом. Следом за ними семенили ещё двое: низенькие, зелёные, они по-сорочьи потрескивали и то и дело забавно прядали длинными заячьими ушами.
На крыше от вентиляционных шахт шло тепло и кисловато несло газом. Вета обняла себя за плечи, прислонилась к одному из таких «домиков» и прикрыла зевок ладонью: после горячего ужина клонило в сон. Не смотря ни на что, не покидало ощущение неправдоподобности происходящего, будто с минуты на минуту появится умелый фокусник и сдёрнет, как шёлковую накидку, все эти фальшивые спецэффекты. Бертран за последний час осунулся, посерел и постарел на добрый десяток лет.
Олег монотонно зачитывал отчёт:
— По Австралии с юга на юго-запад пошла трещина с десяток километров… В Антарктиде крупные льды легли в дрейф, перемещаются в океан, уровень воды постоянно растёт. Голландия затоплена, в Исландии разрушено много домов… Южные провинции Китая несут постоянные потери, четыреста человек погибло из-за сильного землетрясения… Амплитуда семьдесят девять процентов на сутки, периоды стабильности сократились до пары в сутки. Проникновение восемьдесят процентов. Кольца очень нестабильны…
Внезапно из-под земли раздался низкий, вибрирующий гул, крыша содрогнулась, резко дёрнулась в сторону и выпрыгнула из-под ног. Пока все поднимались, Бертран вскочил и крепко схватил Валентина за плечо:
— Начинай прямо сейчас… Ты должен сыграть восемь разных мелодий. От того, как сыграешь, зависит, вернётся ли к Нему память. И выживем ли все мы… Помни: мелодии должны идти от сердца. Останавливаться нельзя, у тебя только один шанс.
Мужчина с неудовольствием вывернулся и долго крутил флейту в руках, нервируя всех вокруг. Он не играл с той памятной драки в общаге, когда мечты о сельском домике и бане рухнули в один момент. Вспомнилась прокуренная комната с жёлтыми обоями, много палёной водки в железных кружках, на закуску — жёлтая водопроводная вода. Много пили, курили, матерились, рыгали, ржали.
«Что мы тогда отмечали? Что я праздновал? Зачем так надрался?»
Ответа не было. Зато вспомнилась ухмылка Колпака, когда Лом и Герыч «учили» его, молодого и неопытного вора, попавшегося на территории положенца. Тогда, кажется, и угасла надежда, вера в людей, в добро… и в себя…
Валет играть не мог никогда. Пальцы с подушечками, подпиленными пилкой, и со сбитыми костяшками теребили свирель грубо, неуверенно. Душа потерянно молчала, глуповато глядя на круглое отверстие. Однако, не выбросил, не потерял, все эти годы таскал в кармане, будто ключи от старой жизни.
«Получится? Вряд ли. Точно нет. Кулаки Герыча выбили всю эту романтическую хрень… разве что попробовать… в последний раз…»
Он прокашлялся, прислонил флейту к губам и легонько подул. Звук вышел неуверенный и словно бы какой-то горький, как тяжёлый вздох. Валентин помолчал, и продолжил — мелодия полилась низко и отрывисто, словно пение кукушки в полуденном лесу. Пальцы перебирали отверстия медленно, нервно, будто заикаясь.
Один…
Всё время один…
В школе, дома, в институте…
И даже на Гремячке только шустрые полёвки да толстые пауки…
А воры смеялись и тыкали пальцем, все: Афонька, Лапоть, Фома…
Слёзы душили, как железные пальцы Марка, в горле что-то клокотало. Обида рвалась изнутри наперегонки с лютой злобой за всё, за всё, что эта жизнь наделала! За все синяки, выбитые зубы и растоптанную душу!.. За всё…
Мелодия на мгновение смолкла, рука с флейтой бессильно опустилась. Валентина трясло. Подбородок щекотали тёплые капли. Он слепо уставился в недоумённые физиономии кардиналов, белое лицо Веты, яркие глаза старика. Видеть их не хотелось.
«Какого хера… Я один здесь…»
Мужчина вдруг остро ощутил, что если игра прервётся — он умрёт, и судорожно приложился к инструменту, словно измождённый пустынник к горлышку кувшина, полного ледяной воды.
Жизнь ли виновата? Или сам? Сам… Разве жизнь ограбила ту старуху в зелёном платке? Жизнь изнасиловала ту итальянку? Ту брюнетку в штанишках?
Горечь плотно засела в горле. Мелодия шла туго, неспешно, словно нехотя… Боль осознания уходила медленно, растворяясь, словно сахар в густом чае. И ничего не оставалось. Лишь пустота — гулкая, необъятная, как звук после щелчка ногтем о дно пустой бутылки. Пустота в душе, которая должна быть чем-то заполнена, иначе… Иначе смерть. Не от пули Герыча, не от биты Лома, смерть изнутри…
Жизнь, прожитая зря жизнь, вдруг нависла тяжёлым монолитом. Кроме ночей с Ветой да лета на берегу Гремячки, нечего даже вспомнить. Нечего! Напрасные, бессмысленные годы жёрновами легли на плечи и Валентин с ужасом осознал, что возраст подбирается к тридцати.
Столько времени…
Как они сказали? Хронофаг…
Пожирающий время…
На что я растратил жизнь? На ненависть… Ненависть к отцу…
Отец… было бы всё по-другому, будь он у меня?..
В моём возрасте люди семьи заводят, на дачу по выходным…
Пожирающий своё время…
Но нельзя… нельзя сбиваться. Играть дальше. На кону слишком много.
Следующая мелодия далась много легче. Она дрожала где-то высоко-высоко, словно жаворонок в беззвучный летний полдень, когда травы утомлённо сомкнулись над землёй полной неги и жара. Лёгкая, как первая крапивница в году…
Хотелось счастья — чистого, как студёный Гремячинский родник, и ясного, как ослепительное весеннее небо. Душа рвалась вверх, в неведомые выси, к луне, сияющей во всю свою колдовскую силу. И к Вете, что вечно и гордо попирала её своей босой ножкой.
Невидимые нити, словно струны невероятно старой гитары, вдруг пронзили насквозь, через кожу, мышцы и костный мозг, натуго стягивая гигантские окружности. Он видел, как гигантский, непостижимый уму, змей, невероятно древний и мощный, заворожённо свивает кольца, словно кобра, послушно танцующая под его дудочку, под волшебную лунную флейту. Миллионы, мириады незримых миров пропитывались энергией искреннего раскаяния, наливались силой, обретали прежнюю, твёрдую форму.