На крышу приземлился Мартин, быстро оценил обстановку и на секунду замер, уставившись на бога. Затем поспешно поклонился и упал перед умирающим вором.
— Мартин… — гулко пророкотал Старик, — ты хотел знать, что было на последней странице… Бог может умереть, если сам отдаст жизнь человеку, которого любит…
Он тяжело опустился на колени и провёл ладонью по бледному мокрому лбу Валентина, хрипящего из последних сил.
— Я отдаю тебе всю свою силу и жизнь, ибо ты единокровный сын мой, и я желаю, чтобы ты жил. Да будет так.
И не было ни сияния, ни дрожания земли, ни грома, ни молнии. Лишь Хронос старел на глазах: кожа одрябла и повисла, яркие очи потухли, плечи сгорбились и просели под тяжестью многих сотен лет. Время убивало своего бога. Он оперся на бордюр, но дрожащая рука не выдержала, и Старик упал.
Валентин постепенно розовел, задышал ровно и тихо, открыл глаза и пошевелил пальцами. Медленно сев, он откашлялся и удивлённо ощупал всё тело. Боль ушла, мышцы горели невиданной силой.
— Так не бывает, — неожиданно громко заявил он остолбеневшему Мартину и обернулся к отцу.
Поймав взгляд сына, полный жалости и досады от бессилия помочь, Сатурн собрался с оставшимися силами и тягуче проскрипел:
— Даже бог времени оказался хронофагом… Старый дурак… Сколько лет я слушал этого проходимца, и не мог прижать тебя к сердцу… Столько времени потеряно, сын…
Валентин не удержал всхлип:
— Да… точно… Но мы же встретились… Оно ведь того стоило?
— Да… Одно слово, сын, одно слово на прощание…
— Ты — мой отец…
И на мгновение божье лицо, словно лучом солнца, озарила счастливая улыбка, которая тут же растаяла. Уголки рта опустились и навеки застыли на омертвевших устах. Голубые глаза остекленели, грудь перестала вздыматься.
Валентин отчаянно обхватил руками голову и в немой муке уставился на покойного, словно пытаясь взглядом вернуть его к жизни. Он растерянно шмыгал носом. Вор не привык кого-то терять.
— Он умег счастливым. Спокойным, — тихо проговорил Мартин. — Не каждый отец может похвастаться, что подагил сыну жизнь дважды.
Кардиналы, наконец, подошли. Вета так и осталась сидеть в стороне, обхватив колени руками и тихонько хныча, что голова раскалывается и чтобы её отпустили.
Валентин опустошённо молчал. Он хотел плакать и не мог. Не умел.
— Идём, — Олег положил тяжёлую ладонь на осевшее разом плечо.
— Куда? — тихо спросил Валентин и не узнал свой голос, пророкотавший далёким громом в горах.
— Теперь ты — Хозяин Времени. А мы твои кардиналы.
— Я же ничего не знаю… не умею…
— Узнáешь. Научишься. Времени будет полно. У тебя впереди вечность…
Глава 19Вне времени
Я смотрел в эти лица
И не мог им простить,
Того, что у них нет тебя
И они могут жить.
И. В. Кормильцев, «Я хочу быть с тобой»
Сегодня Иветта в первый раз не опоздала: настенные часы, в которых она недавно меняла батарейку, показывали 08:45. Офис пустовал, в тёмных кабинетах царила гулкая тишина, словно в заброшенном замке Ольши. Только слышно было, как в подъезде с кем-то ругается сторож. Девушка торопливо повесила пальто в гардероб и включила компьютер.
Кресло негромко скрипнуло, послушно приняв в мягкие объятья. Кусая губы, Вета кликнула по значку. На мониторе раскрылся пустой лист, на белоснежном поле от нетерпения дрожал курсор. Буквы запрыгали робко, неловко, как воробьи на льду.
Капитан Парассо смотрел в подзорную трубу. Стекло увеличило туманный остров на горизонте. Волны упруго бились в борта шлюпки, качая обессилевшее тело.
Плюх, плюх, плюх…
Вздохнув, он облизал потрескавшиеся губы и положил трубу на дно. Судя по зарубкам на лавке, шёл пятый день изгнания. Зачинщиком бунта был проклятый боцман с хитрой турецкой рожей…
Не веря глазам, девушка перечитала ещё раз. И ещё. Ещё. Вышло. Получилось. Смогла. Впервые за столько лет… Парассо вернулся. Мало того — ожил. Значит, смогут и остальные: Идана, страна Виноградарей…
— Смоглааааааа!!
На какое-то время даже пропало чувство горького опустошения, словно что-то потеряла. Оно возникло недавно, будто из ниоткуда, и неясно было, как от него избавиться.
«Римма была права. Я всё смогу. Главное — не бояться!»
В памяти всплыл Старый дом, надутые паруса простыней, морщинистое лицо Нины Вениаминовны и газетная дверь, за которой…
«Газеты… Газеты!»
Нацепив берет и на ходу прыгнув в пальто, она выскочила на крыльцо и помчалась к серо-оранжевому газетному киоску «Огонёк» за углом. И едва отстояла очередь, получила толстый свёрток местных новостей и собралась выдохнуть с облегчением, как рядом сломанно хрипнуло:
— Добрый день.
Вета вздрогнула и попятилась. Этот маньяк попадался почти каждый день: у почты, на узле электросвязи, на рынке. Здоровался и пялился, как баран на новые ворота. Без сомнения, симпатичный даже седой, но вот глаза… От человека с такими глазами надо бы держаться подальше. Неровён час прирежет и не спросит, как звали.
Помнится, однажды он даже схватил её у подъезда и долго тряс, что-то спрашивая, какой-то бред. Она уж тогда и с жизнью попрощалась.
Девушка юркнула в толпу, затерявшись среди разноцветных пуховиков и чугунных сумок, бьющих по лодыжкам.
Незнакомец угрюмо молчал, оперевшись на угол киоска и провожая взглядом чёрный берет. Он вспомнил, как месяц назад оставил девушку у подъезда и долго безнадёжно повторял:
— Я — Бертран, помнишь? Кардиналы, хронофаги… Чёрный автобус…
Она смотрела чужими глазами и отводила испуганный взгляд в сторону двери. Он протянул ладонь, чтобы в последний раз провести по белокурым перьям, и она дёрнулась в сторону. Это было уже слишком. Будто под дых дали. Бертран опустил голову, развернулся и ушёл.
Навстречу попадались люди, иногда с детьми, собаками, кто-то в машинах. Всех их он ненавидел. Люто. До черноты в глазах. Они выжили. У них целый мир, чтобы снова и снова жрать время, а у него нет Иветты. Нет ничего… Последняя нить оборвалась, оставив вне времени, без отца, без любимой. Без любви и надежды. Мир снова превратился в ад с бородавчатыми Мари и Гнилыми Пьерами.
Вернуться в Чертоги он так и не смог, сколько ни просили Олег и Валентин. Прощание вышло скомканным. Мартин стоял в стороне и молчал. Возможно, он один всё понимал. Сдавая симбионта, Бертран ощутил, насколько беззащитен. Он словно снял кожу, обнажив миру серые нервы и такую уязвимую душу. Новый Хозяин Времени всё кривился, пытаясь улыбнуться, да так и не смог. Лишь кивнул на прощание, взлетая над городом на пару с кардиналами.
Устроиться в православную церковь не удалось: кроме идеального знания текстов Писания, требовали каких-то рекомендаций от батюшек, сорокадневного поста, беседы с настоятелем. Всё слишком изменилось за эти годы. Поначалу Бертран хотел очиститься, справить документы через Олега, поститься тоже не составило бы труда, да потом раздумал. Религия утомляла, не принося облегчения, лгала, а ото лжи воротило, словно от падали.
Демобилизовавшийся кардинал долго бродил по набережным и паркам, старательно избегая людей и места гибели Абдула, Герхардта. Он будто искал что-то. Или кого-то. А кого — и сам не знал. В конце концов, он обменял заработанные франки, открыл небольшой счёт в банке и снял квартирку на Лехновке. Соседи слева оказались буйными алкашами, но после шумной попойки ночью, когда Бертран «успокоил» забулдыг точными ударами по нужным точкам, затихли. Иногда, конечно, брякали бутылками и пытались включать CD, но больше не наглели. Справа всегда вопил ребёнок — надсадно, переходя в вой. Этажом ниже вторила пыльная, словно швабра, древняя выжившая из ума болонка — будто соревнуясь, кто кого переорёт. Собаку удалось подкараулить в подъезде, когда она мчалась по этажам, оглушая визгливым старушечьим лаем; вспомнить, где у животных сонная артерия, не составило труда. Весь вечер под окнами истерично верещала хозяйка, хлопали дверью газели злые ветеринары, уставшие объяснять, что через сутки питомица придёт в себя.
С ребёнком было сложнее. В случае с болонкой вина лежала на хозяевах, здесь — на родителях. Бертран видел мать-одиночку, молодую и расплывшуюся. Под глазами размазанная тушь, в глазах пустота. Она попросту не слышала своего ребёнка. Люди начинают ценить то, что у них есть, только когда теряют. Бертран слишком хорошо усвоил это за последнее время. Поэтому и незаметно толкнул содрогающуюся от рёва коляску на проезжую часть, когда мамаша лениво ковырялась в мобильнике. Очнулась она только от резкого визга покрышек по асфальту — машины тщетно пытались объехать люльку, сталкивались с глухим стуком, словно кегли; звенели разбитые стёкла, сыпался отчаянный мат. Наверное, в этот момент что-то перемкнуло, женский визг перекрыл надрывный плач младенца и нерадивая соседка, сломя голову, бросилась между автомобилями. В создавшейся пробке её окружила плотная орущая толпа, но голоса притихли, когда она выхватила из коляски ребёнка, прижала его к груди и зарыдала от счастья.
Он не помогал, не стремился кого-то изменить, всего лишь устранял временные неудобства.
Скоро по утрам в доме воцарилась относительная тишь, и можно было долго лежать и смотреть в неровный потолок молочного цвета с осыпающейся известью. Всё лучше, чем ни свет, ни заря отжиматься на кулаках до седьмого пота, а потом нарезать бесконечные круги вдоль мраморных колонн. Но и безмолвие не приносило облегчения.
Старухи у подъезда жеманно склоняли закутанные в платки головы и беззубо улыбались. Одни люди боялись его, другие обожали, а он всех их по-прежнему ненавидел.
«Пусть, пусть бы всё погибло! Зато эти мгновения были бы вечны — когда она так смотрела. Когда она любила… Эти мгновения и были настоящей жизнью. Мартин был прав: мгновения нужно ценить, кто знает, повторятся ли они когда-нибудь…»
Время шло. Шло мимо и как-то ровно вскользь, не замечая на своём пути уволившегося слуги своего. Страх того, что он остался вне времени, вынудил купить большие, чудовищно безвкусные часы, чуть ли не во всю стену, с кукушкой, боем и маятником. Стрёкот секундной стрелки раздавался в каждой комнате, словно стук чьего-то мёртвого сердца, но и этот равнодушный звук не добавил ни радости, ни покоя.