одвигается, уходит в голубовато-серый туман.
— Арсений Викторович, куда вы?! — закричал Толик. — Мама скоро придет, подождите!
— Мне пора!
— Куда вы?!
— На остров! Меня ждут все наши! Они сейчас все там: и Крузенштерн, и Головачев, и Резанов! И прадедушка Иван Курганов! Мы теперь больше не ссоримся...
— А вы еще приплывете?
Но туман укрыл корабль и Курганова, а из голубых клубов на траву прыгнул Шурка Ревский.
— Тюбетейку мою не видел? Опять улетела, такая неприятность...
...Но все это вспоминалось Толику слабее и слабее, сон уплывал, оставляя ощущение ласковой грусти.
Мама спала, отвернувшись к стене и укутавшись, видны были только завитки волос на затылке. На них искрился ранний утренний лучик. Толик встал, прихватил со стула одежду и на цыпочках вышел из комнаты. На лестнице натянул штаны и майку и босиком выскочил на крыльцо.
Солнце только что встало и глядело из-за ближнего забора, будто веселый глаз в растопыренных золотых ресницах. Утренняя зябкость ухватила Толика в колючие, с мурашками, ладони. Но он не стал ежиться от холода и щуриться на веселое солнце тоже не стал. Настроение у Толика было сразу и задумчивое, и решительное. Он вышел со двора на пустую улицу, прошагал до перекрестка и там на мокрой искрящейся лужайке нарвал мелких городских ромашек и пунцового клевера. Перевязал маленький букет травяным жгутиком. Сунул цветы под майку и побежал. Через двадцать минут он был на Ямской.
Прохожих не встречалось, некого было стесняться. И Толик в этой утренней солнечной пустоте подошел к дому номер четырнадцать, к тому краю, где смотрели на улицу два окна бывшей комнаты Курганова. В окнах отражалась улица, и что там сейчас за стеклами, не было видно. Да Толик и не стал заглядывать. Он быстро осмотрелся еще раз и встал коленями в траву у кирпичного фундамента. Трава уже высохла от росы. Из нее прыгнул кузнечик и затрещал где-то в стороне. Толик пошарил по фундаменту глазами и почти сразу нашел подходящее место — выемку от выпавшего кирпича.
Тогда Толик медленно вынул букетик, расправил лепестки ромашек и положил цветы в углубление.
Вот так он и попрощался с Арсением Викторовичем. Но, скорее, даже не с ним, а с частью собственной жизни. С теми вечерами, когда под стук хронометра Курганов читал свою рукопись. Таких вечеров в жизни Толика выпало всего два, но теперь казалось, что было их гораздо больше. Он прощался с синей картой на стене, с рисунком, где Нептун встречает на экваторе русских моряков; с разговорами о дальних островах.
Толик встал. Погладил кирпичную кладку. Тряхнул головой и пошел не оглядываясь...
— Где это ты гуляешь ни свет ни заря? — встретила его мама.
В первую секунду решил Толик соврать, что бегал на двор по самому обычному делу. Но тут же понял: мама ждет его давно. Она уже оделась, причесалась, заправила постели — свою и его. Он засопел, запереступал пыльными ногами, затеребил на животе майку. И вдруг сказал, глядя в пол:
— Ма-а... я прощался.
Странно, что мама почти не удивилась. Спросила негромко:
— С кем, Толик?
Присела на табурет у двери, взяла Толика за локти. Ждала.
— Ну... — сказал он. — Я на Ямскую ходил, где Арсений Викторович... — И тут у него вырвалось то, что чувствовал: — Ма-а... Как-то странно все кажется. Будто скоро уеду насовсем отсюда...
Мама вздрогнула. Потом пальцем приподняла его подбородок.
— Ты уже знаешь?
— Что? — удивился и немного испугался Толик.
— Что мы уедем.
— Мы? Я... не знаю! Куда?
— Уедем, — сказала мама. Притянула Толика, прижалась к его плечу теплой щекой. — Там нам всем будет лучше... Варя наша выходит замуж, мы поедем к ней...
Толик с полминуты молчал, переваривая новости. Он чувствовал, что шумно удивляться не стоит, не к месту это. И сказал наконец тихонько:
— Ай да Варюха. Послушалась меня, значит...
Вот что он узнал. Варя давно дружила со студентом Юрой, они на одном курсе. И наконец решили пожениться. Когда Толик был в лагере, мама не просто так ездила в Среднекамск, а чтобы с этим Юрой познакомиться и с его отцом. И очень Юра ей понравился...
— Ну, Варюха наша плохого не выберет, — вставил Толик.
— Да... Варя с Юрой после института останутся работать в Среднекамске, это уже решено, а жить будут в Юрином доме. То есть в доме его родителей. У них свой, большой. И нас туда очень зовут.
Толик беспокойно шевельнулся. Он был не малый ребенок и за свои годы успел наслушаться житейских историй. И подумал, что Юра, наверно, и в самом деле неплохой, но как его родители уживутся с мамой и с ним, с Толиком? Сперва-то зовут, а потом как не сойдутся характерами... Всякое ведь бывает, скажут: въехали тут не на свою жилплощадь...
Мама опять взяла Толика за подбородок, улыбнулась:
— У тебя, как всегда, мысли на носу напечатаны. Ты, наверно, думаешь, что если у человека свой дом, то он обязательно какой-нибудь толстый хозяин, с коровой и огородом... А у них дом еще от дедушки, он был известным врачом. И Юрин папа врач. Хирург Гаймуратов, о нем даже в газетах писали.
— А они что, нерусские?
— Н-не знаю... Почему ты решил?
— Ну, фамилия...
— Может быть, кто-то из дедушек-бабушек был татарин или башкир. По Юре и по отцу незаметно, отец на Чехова похож... А, собственно, какая разница?
— Да никакой, — вздохнул Толик. — Просто вспомнил. — Он вспомнил Рафика Габдурахманова, синеглазого робингуда, веселого художника. И грусть по отряду опять, несмотря ни на что, царапнула его. Но он прогнал эту грусть, только подумал: хорошо, если бы Юра оказался похожим на Рафика...
— Что ты вспомнил? — спросила мама.
— Да так... А мать у Юры кто?
— Мамы у него нет...
"Вот оно что", — подумал Толик и высказал еще одно опасение:
— А если они это... начнут из тебя домохозяйку делать? Или у Варьки ребенок родится, а тебя нянчиться заставят...
Мама засмеялась:
— Разве ты меня дашь в обиду?.. И домохозяйкой я не сделаюсь, я уже узнавала о работе, там машинистки везде нужны.
— Все без меня решили, — ворчливо сказал Толик.
Мама ответила серьезно:
— Ничего пока не решили. Давай думать вместе... А Среднекамск — город хороший, в пять раз больше нашего.
— Подумаешь...
— Река громадная, пароходы...
— Да?!
— А ты не знал? Ты же ездил...
— Я забыл, — смутился Толик. — Я зимой ездил, подо льдом реку не видно...
— А у Андрея Владиславовича, у Юриного папы, такая библиотека! Весь дом в книгах. И Жюль Верн есть...
Толик вздохнул:
— Ладно. Считается, что я тоже решил ехать. Недаром я чувствовал... Ой!
— Что?
— А Султан?
Султан, услыхав про себя, выбрался из-под стола, замахал хвостом. Толик обнял пса за шею.
— Как мы его оставим?
— Да никак, — сказала мама. — Куда же мы без него...
ЧЕРНАЯ РЕЧКА
Часть вещей решили оставить пока на хранение Эльзе Георгиевне, кое-что из мебели раздали соседям с первого этажа. За громоздким имуществом потом приедут Варя и Юра. Мама же и Толик должны спешить: скоро сентябрь, Толика надо в школу записать...
— Поедем налегке, — сказала мама.
Сказать-то легко.
Ужас как обрастает вещами человек!
Прошлой осенью, когда переезжали в эту комнату, Толик устроил генеральную чистку. А теперь опять вон сколько добра накопилось. И для этого добра мама дала всего-навсего маленький чемодан, с которым он ездил в лагерь.
— Как я сюда все запихаю?
— Все и не надо, возьми только самое необходимое. Всякого барахла в Среднекамске насобираешь снова.
Но он и берет лишь самое необходимое.
Кольцевые подшипники для самоката отдал Назарьяну, незаконченную подводную лодку из соснового полена — Юрке Сотину. Раздал и многое другое: мотки цветной проволоки, всякие инструменты и наковальню из куска рельса, старую велосипедную динамку, руль от "эмки", самодельный проекционный фонарь из ящика от посылки... Даже снарядную гильзу, которую зимой у Васьки Шумова выменял на трубку от противогаза, отдал прежнему хозяину просто так.
Но заслуженную фляжку не оставишь! И конструктор, который мама купила два года назад на толкучке (старый, еще довоенный, без многих деталей, но все равно замечательный)! И фонарик, и коробку с диафильмами, и магнит от разобранного репродуктора... А еще надо краски положить и альбом для рисования, в нем больше половины листов чистые... А что такое в него засунуто? Ой, это же сложенный вчетверо портрет Крузенштерна!
Толик присел на пол у чемодана, развернул портрет на коленях, задумался. Но долго сидеть было некогда. Он опять сложил портрет и заметил, что из альбома торчит угол фотоснимка.
Это была карточка, которую Шурка дал Толику через день после концерта. Накануне похода.
Вот они стоят, "красные робингуды", в то время, когда все еще было хорошо.
Кажется, это было давным-давно... И лучше бы совсем не было! Толик взялся за края снимка, чтобы разодрать его пополам, и еще пополам, и потом на мелкие кусочки. На клочки все, что связано с робингудами!
Но пальцы остановились, не порвали карточку. Потому что понял Толик: он хочет забыть не одних робингудов, но и свою трусость в самолете. А это была бы уже новая трусость. Нельзя забывать то, в чем виноват, нечестно это. Забудешь, а потом где-нибудь опять сдашься страху...
А еще стало жаль того солнечного дня, когда читал Толик с расшатанной дощатой сцены свои стихи, а потом стоял с ребятами вот так, в обнимку, и радовался своей хорошей жизни и друзьям. Где-то в самой глубине души проснулась догадка, что через годы он будет смотреть на этот снимок уже иначе: без большой обиды и, может быть, с грустной улыбкой...
Да и сейчас, по правде говоря, особой обиды не было. Если подумать всерьез, разве робингуды враги? Что они плохого Толику сделали? Мишка Гельман, например? Или Рафик, или Люська! А Витя? Ну, принес тогда порванный герб да сломанный меч, так ведь не сам же хотел этого, поручили.