«Я не прошу, я требую по праву
Стереть с лица земли тебя змею.
Ты меч поднял на честь мою и славу,
Пусть он обрушится на голову твою».[101]
Гражданин Нудько (г. Кустанай, Казахская ССР) предлагал другой вариант наказания: «Берия не должен быть физически уничтожен. Для него смерть лучшая награда, которой он не достоин. Он не человек, а зверь. А поэтому его следует посадить в клетку… и возить по городам, великим стройкам коммунизма, по заводам, шахтам, колхозам, показывая труженикам его озверелую физиономию».[102] Сходство проведения дела Берия с политическими процессами 30—50-х годов подмечает и очевидец событий О. Трояновский. В своих воспоминаниях он пишет: «И хотя вряд ли нашлась бы хоть горсточка людей, которая симпатизировала бывшему главному кагебисту, все же пленум оставил известное чувство неудовлетворенности. Ибо выступал как своего рода Верховный Суд, постановление которого предвосхищало и предрешало выводы приговора настоящего суда, который состоялся шестью месяцами позже. К тому же дело Берия рассматривалось на пленуме без участия самого подсудимого. Скептицизм, чтобы не сказать больше, вызывался и ничем не обоснованными обвинениями в адрес Берия, будто он агент иностранных разведок. И наконец, пожалуй, самое главное — как мог Берия и иже с ним творить свои злодеяния без ведома Сталина? Какова была роль нашего кормчего во всех этих делах?».[103]
На этот вопрос июльский (1953 г.) пленум ЦК КПСС ответа не давал. Разговор о «культе личности» и его проявлениях не связывался с фигурой Сталина, а концентрировался в русле обвинений, сделанных в адрес Берии. Такое положение являлось отличительной чертой внутриполитической жизни 1953–1955 годов, когда официально понятие «культа личности» и имя Сталина не имели как бы ничего общего между собой. Это создавало порой странную ситуацию, когда на партийных собраниях коммунисты задавались вопросом, о каких именно личностях идет речь и в чем конкретно проявилась пропаганда «культа личности».[104] Имя Сталина не упоминалось даже в связи с известными нарушениями в области социалистической законности, где последствия «культа личности» приобрели наиболее уродливые формы. В статье министра юстиции СССР К. Горшенина «Советский суд и его роль в укреплении социалистической законности» значительное место уделялось рассмотрению беззаконий следственных органов, вмешательству в действия судов, давлению на судей, но все это связывалось с деятельностью «врагов народа» — Берия и его сообщников, «пытавшихся подорвать основы советского строя». Какая-либо связь вопиющих беззаконий с личностью Сталина не прослеживалась.[105] Эта позиция содержалась и в статье «Правды» «За дальнейшее укрепление социалистической законности», которая также связывала существовавший произвол с деятельностью группы Берия. Между тем в статье ставился вопрос о полном прекращении необоснованных арестов, а также осуждалась линия на жесткие меры за незначительные проступки, что, как известно, широко практиковалось и поощрялось именно Сталиным.[106]
Аналогичный подход к вопросу о «культе личности», сформулированный при осуждении дела Берии, прослеживался и в решениях январского (1955 г.) пленума ЦК КПСС, сместившего Маленкова с поста Председателя Совета Министров СССР. Как показывает изучение материалов пленума, в ходе его работы личность Сталина всячески уберегалась от критики, отводилась от наиболее острых моментов, а весь негатив фокусировался вновь на Берии, к которому теперь добавился Маленков. Он разделил участь бывшего главного чекиста как организатора репрессий, виновника уничтожения видных руководителей партии и правительства. Инициатором этого выступил Хрущев, откровенно избавлявшийся от своего главного политического конкурента. В частности, комментируя «ленинградское дело» и фактически оправдывая Сталина, первый секретарь ЦК заявлял: «Вот и довели Сталина до такого состояния… Ведь Сталин подписал, чтобы уничтожить Вознесенского, Кузнецова и др., потому что он глубоко верил, что они враги партии, враги Советского государства. Постоянно получая такие материалы, он не мог иметь других соображений. Ведь он не знал, что все эти материалы добыты нечестным и недостойным путем. И каждый из нас, располагая такими материалами и не имея оснований не верить им, поступил бы, вероятно, так же».[107] Или еще одно высказывание Хрущева: «При Сталине было трудно действительно, и стало трудно после того, как вы (Маленков. — А. П.) с Берия стали влиятельны. До этого было легко».[108] Таким образом складывалась уникальная ситуация: Берия и Маленков обвинялись не только в уничтожении руководящих кадров партии, но еще и в том, что обманывали «великого вождя», втершись к нему в доверие. Хотя, конечно же, Хрущев шел на это сознательно. Позже в своих воспоминаниях он прямо скажет: «И все же не Берия выдумал Сталина, а Сталин выдумал Берию. До Берии в НКВД был Ягода. Из него Сталин сделал преступника, руками его людей убив Кирова. После Ягоды был Ежов, Сталин сделал и из него убийцу».[109]
Очевидно, что уже до ХХ съезда КПСС тема «культа личности» выступает в качестве своеобразного орудия, которое использовалось в главных внутрипартийных битвах. Это орудие оказалось в руках первого секретаря ЦК, сумевшего с большой пользой для себя обращаться с ним. Фигура Сталина, как главного ответственного за беззаконие, еще не была вовлечена в политический оборот, но его преступные дела уже стали той силой, которая сокрушала замешанных в них его соратников, сцепившихся в схватке за наследство «великого кормчего». Однако процессы десталинизации в обществе набирали силу и не оставляли возможности сохранения такой двойственной ситуации. Впоследствии А. Микоян, комментируя обстановку периода, предшествовавшего ХХ съезду партии, скажет: «Мы не сразу правильную оценку Сталину дали. Сталин умер, мы его два года не критиковали… Мы психологически не дошли тогда до такой критики».[110]
Присутствие Сталина на политическом пьедестале «вождя и учителя» сохранялось практически до самого ХХ съезда КПСС. Незадолго до его открытия директор Музея В. И. Ленина сообщал в ЦК о завершении ремонтных работ в «Мемориальном доме-музее И. В. Сталина» (ближняя дача) и предлагал показать его делегатам предстоящего партийного форума, а открытие музея для всех желающих приурочить к 5 марта 1956 года.[111] Исключение имени Сталина из официального политического лексикона можно отнести к 3 февраля 1956 года, когда Президиумом Верховного Совета СССР был принят Указ о присвоении звания Героя Социалистического Труда К. Е. Ворошилову в честь его 75-летия. В традиционном приветствии от ЦК КПСС и Совета Министров СССР Ворошилов характеризовался как «верный ученик великого Ленина, один из выдающихся деятелей Коммунистической партии и Советского государства».[112] Упоминание о Сталине, ранее обязательное для такого рода документов, впервые отсутствовало.
Можно говорить о внезапности такого решения, принятого в узком кругу, так как в приветственных телеграммах К. Е. Ворошилову от руководителей братских коммунистических и рабочих партий, он по-прежнему именовался учеником Ленина и ближайшим соратником Сталина. Этот факт с полным правом можно квалифицировать как первый реальный симптом приближающегося большого разговора о «культе личности» и его главном носителе — И. В. Сталине. Через 10 дней, 13 февраля 1956 года, пленум Центрального Комитета КПСС по предложению Президиума ЦК принял решение о проведении на ХХ съезде КПСС закрытого заседания с докладом Н. С. Хрущева.[113]
ХХ съезд КПСС явился переломным моментом в переосмыслении деятельности Сталина после его более чем тридцатилетнего пребывания на высших постах в партии и государстве. Н. С. Хрущев следующим образом определял значение этого высшего партийного форума: «На этом съезде мы должны взять на себя обязательство по руководству партией и страной. Для этого надо точно знать, что делалось прежде и чем были вызваны решения Сталина по тем или иным вопросам. Особенно это касается людей, которые были арестованы. Вставал вопрос: за что они сидели? И что с ними делать дальше? Тогда в лагерях находилось несколько миллионов человек… Получалась двойственная ситуация: Сталин умер, его мы похоронили, а безвинные люди находились в ссылке».[114] Доклад Хрущева на закрытом заседании содержал конкретные примеры грубейших извращений законности, порожденных «культом личности» Сталина в различных сферах общественной жизни. Советский писатель И. Г. Эренбург так вспоминал о впечатлении от доклада на ХХ съезде КПСС: «На закрытом заседании 25 февраля во время доклада Хрущева несколько делегатов упали в обморок… Не скрою: читая доклад, я был потрясен, ведь это говорил не реабилитированный в кругу друзей, а первый секретарь ЦК на съезде партии. 25 февраля 1956 года стало для меня, как для всех моих соотечественников, крупной датой».[115]
Необходимо обратить внимание на то, что пленум ЦК КПСС накануне съезда принял решение о докладе Н. С. Хрущева, а не о докладе ЦК КПСС, с которым бы уже по поручению пленума мог выступать первый секретарь. На самом съезде этот доклад был преподнесен и воспринимался так же, как доклад Н. С. Хрущева, а не ЦК или его Президиума. Вследствие этого доклад на XX съезде КПСС о «культе личности» официально именовался и вошел в историю как доклад Н. С. Хрущева. Нам представляется, что здесь была, во-первых, позиция Н. С. Хрущева не дать Президиуму вмешаться в текст доклада, в его направленность, во-вторых, перестраховка членов Президиума ЦК КПСС, бывших соратников И. В. Сталина, непосредственно связанных с определением курса развития страны и ответственных вместе с ним за массовые политические репрессии. Форма закрытого заседания, на котором впервые и в полный рост был поднят вопрос о «культе личности» Сталина, представляется естественной. Она явилась отражением противоречивой позиции по отношению к бывшему «вождю», сложившейся в руководстве партии. Большой решимости пойти на открытое осуждение сталинских деяний не было проявлено как до съезда, так и в ходе него. Первое свидетельство тому — отчетный доклад ЦК КПСС, сделанный Н. С. Хрущевым. Хотя здесь имя И. В. Сталина уже не уп