хнологические, наукоемкие отрасли. Главным содержанием эпохи начала 60-х годов явился новый этап научно-технической революции. Самое широкое развитие получали прогрессивные научные направления, значение которых непосредственно для производства все более и более возрастало. Наука становилась решающей силой материального производства. К тому времени сколько-нибудь мыслящим ученым было ясно, что выполнение заявленных в программе экономических показателей невозможно посредством простого наращивания количественных изменений — больше газа, нефти, стали, угля и т. д. Такой ход событий не обусловливал никаких качественных перемен и обрекал страну на прогрессирующее отставание в области новой техники и технологии.
Надо признать, попытки переломить ситуацию в этой сфере предпринимались в процессе разработки Программы. Ведущие ученые СССР обращали внимание руководства страны на необходимость приоритетного развития новых отраслей науки. Многие ученые предлагали расширить перечень научных направлений, упоминаемых соответствующим разделом Программы. Речь шла о развитии электроники и кибернетики, полупроводников, энергетики, исследовании глубин земли, океана, космоса, изучении человеческого мозга, биологии, психологии и т. д. В этой связи интерес представляет знакомство с письмами ученых в программную комиссию. Эти документы наглядно свидетельствуют об уровне осознания научной общественностью многих значимых проблем. Так, группа специалистов по вычислительной технике из Москвы считала нужным «отметить, что автоматизация управления производственными объектами на основе методов кибернетики, современной вычислительной техники и приборостроения станет решающим средством повышения производственных процессов во всех отраслях народного хозяйства. Должно быть обеспечено производство высоконадежных вычислительных машин на базе новейших достижений науки и техники».[913] Любопытна формулировка коллектива Института биологии Уральского филиала АН СССР о значении естественных наук: «Интересы человечества выдвигают перед этими науками в качестве главных задач выяснение сущности явлений жизни, овладение и управление жизненными процессами, в частности обменом веществ, наследственностью организмов; овладение процессами, протекающими в биосфере, для обеспечения непрерывности использования биологических природных ресурсов».[914] Приведенные материалы со всей определенностью показывают, что советские ученые хорошо осознавали исключительную важность вычислительной техники, биотехнологий, генетики. Советская наука наравне с Западом понимала и принимала те приоритеты, развитие которых может и должно обеспечивать реальный экономико-технологический прорыв. Правдивость этих мыслей подтверждена жизнью: в современном мире именно уровень развития этих направлений определяет цивилизованное лицо любого общества.
Однако в 60-е годы понимание важности новых научных отраслей не трансформировалось в практику, не шло дальше дежурных, большей частью ритуальных заверений. Программная комиссия не откликнулась на призывы ученых. В ее заключении по этому поводу говорилось о нецелесообразности указывать в Программе важные научные проблемы. Предложение ученых об исследованиях по отдельным вопросам признали необходимым переслать в Государственный Комитет по координации научно-исследовательских работ и АН СССР, чтобы использовать их при составлении текущих планов научных разработок.[915] Партийно-государственный аппарат не проявил интереса к идеям ученых, не понимал нацеленности этих преобразований, отвергал необходимость ломки старых традиций и устоявшихся взаимоотношений. Отсутствие заинтересованности в научно-исследовательской проблематике может подтвердить и такое наблюдение. На XXII съезде КПСС выступление президента АН СССР М. В. Келдыша, давшего развернутый анализ развития науки как материальной производственной силы, было выслушано делегатами (т. е. партийно-государственной и хозяйственной элитой) без особого внимания. Речь президента Академии наук прерывалась аплодисментами всего 5 раз (из них 2 раза при упоминании имени Хрущева), тогда как, например, речь Фурцевой сопровождалась аплодисментами 25 раз, Брежнева — 24 раза, Рашидова — 22.[916] К тому же, и само понимание развития науки во многом сводилось к количественным характеристикам. Речь шла об увеличении числа работников с высшим образованием, открытии различного рода исследовательских институтов, наращивании численности повышающих квалификацию.
Вместо приоритетного развития наукоемких технологий, внедрения в народное хозяйство новейших исследовательских разработок внимание сосредоточивалось на направлениях совершенно иного рода. К примеру, горячее одобрение в программной комиссии вызвал материал Института экономики АН СССР об улучшении использования трудовых ресурсов в период перерастания социализма в коммунизм. Речь шла о важности высвобождения трудовых ресурсов из домашних подсобных хозяйств, сокращении числа занятых в нем. В подсобном хозяйстве колхозников было задействовано около 5 млн. человек трудоспособного населения, а в аналогичных хозяйствах рабочих и служащих — свыше 3 млн. С тревогой отмечалось, что в течение пяти последних лет увеличилось количество занятых в подсобном хозяйстве, так как в эти годы выросла численность скота, находящегося в личном пользовании, в доходах семей подсобные хозяйства имели существенное значение. Экономический эффект виделся в максимальном вытеснении и ограничении до минимума подсобных хозяйств, домашнего труда. Как показывали проведенные расчеты, эти меры способны были дать дополнительные резервы для народного хозяйства в объеме около 8 млн. условных работников.[917] Нетрудно увидеть, какие акценты просматривались в этих предложениях и что они несли для реальной экономики страны.
Оценивая экономическое содержание третьей Программы КПСС в целом, можно говорить о значительном шаге вперед в смысле изменений пропорций развития между промышленными группами «А» и «Б». Данный шаг, хотя еще и во многом неуверенный и половинчатый, следует квалифицировать как серьезный глобальный отказ от сталинских экономических доктрин, как поворот к потребностям человека — главной движущей силе производства. Это было правильное, но в то же время запоздалое, с точки зрения мировых модернизационных процессов, решение. Развитые страны уже вступали в новый этап углубления научно-технической революции, превращающей науку в непосредственно материальную производственную силу. В этот период начиналось формирование новых прогрессивных отраслей науки. Однако партийно-государственный аппарат не воспринял должным образом меняющиеся реалии, не внял предостережениям научных кругов страны. Как следствие, в начале 60-х годов было запрограммировано прогрессирующее отставание Советского Союза от Запада. Этот разрыв в 70—80-е годы становился все более ощутимым, что, в конечном счете, и решило вопрос о соревновании двух систем не в пользу СССР. Вместо учета качественных сдвигов в структуре мировой экономики, руководство страны продолжало делать упор на увеличение производства в традиционных, сугубо индустриальных отраслях экономики, что рассматривалось в качестве залога успешного экономического соперничества с Западом. Именно это базисное противоречие советской экономики во всей полноте зафиксировано в важнейшем документе той эпохи — Программе КПСС.
Немало новых подходов выдвигала Программа партии и в социально-политической сфере. Здесь также тесно переплетались прогрессивные здравые идеи с идеологическими штампами и политической целесообразностью. Это хорошо видно на примере развития общественных фондов потребления. Новая Программа КПСС поднимала их роль на небывалую высоту. Такой подход шел в общем русле распределительной политики конца 50 — начала 60-х годов, когда значение ОФП особенно актуализировалось. Уже в докладе Н. С. Хрущева на XXI съезде КПСС фонды характеризовались как «действительно коммунистический путь повышения благосостояния трудящихся, создания лучших условий жизни для всего общества в целом, в том числе и для каждого человека. Сюда относятся: обеспечение людей благоустроенным жильем, организация общественного питания, улучшение бытового обслуживания людей, расширение сети детских учреждений, совершенствование народного образования… Теперь мы имеем уже не отдельные ростки, а целую систему различных организаций коммунистического типа, и наша обязанность — умножать эти организации, улучшать и совершенствовать их работу».[918] Здесь налицо тесная связь развития общественных фондов потребления не с экономическими возможностями страны, а с политическими установками на непосредственный переход к коммунистическому строительству, что отражало догматическое понимание партийным руководством примата политики над экономикой. Подобный подход открывал значительный простор для субъективистских воздействий надстройки на объективный ход развития производства.
О значении, которое имели общественные фонды в жизни страны, свидетельствуют следующие цифры. В 1960 году на общественном обеспечении находилось почти 20 млн. пенсионеров, 6 млн. детей в детских яслях, для 6 млн. школьников был организован летний отдых в пионерских лагерях. В учебных заведениях всех видов обучалось 42 млн. учащихся, большинство из которых получало государственную стипендию. Бесплатную медицинскую помощь населению оказывали около 2 млн. работников здравоохранения, свыше 3 млн. человек лечилось и отдыхало в санаториях и домах отдыха. Все 62 млн. рабочих и служащих пользовались оплачиваемыми отпусками средней продолжительностью три недели. Поступления из общественных фондов увеличивали реальные доходы рабочих и служащих примерно в 1,5 раза.[919]