Адмирал Рэли невозмутимо поднялся на эшафот и оглядел публику. На губах его мелькнула едва заметная улыбка. Он медленно опустился на колени перед плахой и положил на нее голову. Один из палачей захотел, чтобы, согласно обычаю, адмирал повернул голову на восток. Рэли поднял на него вгляд: «Мой друг, как выясняется, совершенно не важно, где находится ваша голова, потому что главное — чтобы ваше сердце было там, где нужно».
Когда, по обыкновению, палач поднял отрубленную голову казненного, чтобы публика убедилась в том, что отрубили ее у того, кого нужно, какой-то философ из толпы крикнул: «Эта голова была бесценна для Англии!»…
Король Яков, питая к Рэли ненависть, которую обычно испытывает всякая посредственность к гению, боялся его, ибо не понимал. Он был трус, и всякая отвага вызывала в нем постыдные воспоминания о собственной ничтожности. Он так хотел казнить Рэли, что не позарился даже на посулы богатсва, не захотел слушать того, кто предлагал нечто, что сделает Англию истинной владычицей мира. Но что это было? Не сундук же с золотом, в конце концов. Череп? Какой прок в куске кварца, пусть даже и искусно обработанном? Рэли, конечно, был мистиком и водил дружбу с черкнокнижником королевы Джоном Ди, но не настолько же он был наивен. Нет, дело не в черепе, хотя все как взбесились, услышав о нем. «Невиданное могущество, страшная власть, тайные силы, великие способности…»
Воспоминание о неслыханных богатствах индейцев то и дело будоражило умы наиболее предприимчивых и азартных политиков. Многие желали до него добраться, и наиболее подходящим для поисков человеком им почему-то казался Роджер Рэли. Впрочем, причины были для этого достаточно веские: кому же, как не внуку гениального авантюриста, искать сокровища, припрятанные дедом?
Но как можно извлечь могущество из хрусталя, если ты сам ничтожество? Кроуфорд был истинным внуком своего деда и знал один вечный принцип: где ничего не положено — ничего не возьмешь.
Но об этом лучше не напоминать сильным мира сего. Министр верит, король требует, герцог жаждет — да нет вопросов! Заберите свою стекляшку, и попутного вам ветра.
Нет, истинное сокровище было там, куда вела подлинная карта. Но что это, что?
Не сохранилось вообще никаких достоверных сведений о кладе. Осталась лишь карта, начертанная Уолтером Рэли, что пролежала почти век, чтобы попасть наконец в руки его незаконнорожденного внука Роджера. Да, он нашел пещеру, нашел сундук, нашел мифический череп.
Но куда девать страх, поселившийся в глубине его души с того самого момента, как он оказался в пещере?
Кроуфорду снова пришла на память жутковатая завораживающая картина огромной пещеры в толще скал, наполненной неестественным светом таинственных пирамид. И На-Чан-Чель, вовсе не похожая на рабыню, которая исполняла его прихоти в те недолгие часы, что он проводил с ней на Тортуге.
Хотя если хорошенько вспомнить, его всегда завораживал ее взгляд, странный, проникающий в душу и будто принадлежащий не женщине, а совсем другому существу, прятавшемуся до поры в ее смуглом теле. От таких мыслей становилось не по себе, но сейчас Кроуфорду не хотелось обманывать себя. Интуиция подсказывала ему, что совсем скоро его ждут нелегкие испытания.
Он уже не мог сказать точно даже себе, нужны ли ему те несметные богатства, которые принесли столько несчастий всем, кто к ним прикасался. Кости жрецов майя, конкистадоров, пиратов давно истлели в земле, а сокровища продолжали будоражить их потомков и толкать их на новые безумства.
Наверное, самым правильным решением было бы сейчас отступиться, бросить экспедицию, Харта с пиратами и раствориться в ночи, а потом вернуться на Тортугу и снова начать вольную жизнь, в которой никто не ставит никаких условий и никто не знает, что станет с ним завтра. Про Черного Билли ходят странные слухи, а значит, мешать ему на первых порах никто не будет…
Кроуфорд встал, расправил парик, чуть-чуть сдвинул вбок висящую на богатой перевязи шпагу. Ничего этого он, конечно, не сделает. Потому что он игрок. А ставка в сегодняшней игре настолько высока, что настоящий игрок не может ее игнорировать, даже если игра ничего, кроме неприятностей, ему не принесет: это не в природе игрока. Если после всего, что произошло, он не прикоснется к этим чертовым сокровищам, он просто перестанет себя уважать. А было бы хорошо утереть нос мерзавцу-иезуиту и павлину-французу! С удовольствием бы посмотрел на их кислые физиономии, когда они обнаружат, что один клад уже найден, а второй ушел из-под самого их носа! Подумав об этом, Кроуфорд невольно улыбнулся. Очень уж соблазнительной была такая картина.
Засвистела боцманская дудка. Вместе с первыми лучами солнца на «Морской деве» подняли паруса, и бриг заскользил по лазурной океанской глади.
Кроуфорд поднялся на верхнюю палубу и, опершись на планшир, любовался разворачивающейся перед ним панорамой острова и небольшого городка прямо по курсу корабля.
По палубе стучали босые ноги матросов, они разворачивали и готовили к спуску на воду шлюпки, чтобы погрузить в них сундуки, паланкин, подарки губернатору… Кроуфорд не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило за его спиной. Залитый солнцем, он набрался решимости и обернулся. Всего в семи милях за кормой таяла в дымке земля Новой Гвианы. Туда он отправится через несколько дней.
Часа через три все люди, грузы и вызывающий сильнейшую аллергию у мистера Смита роскошный паланкин из позолоченного красного дерева были благополучно переправлены на берег. Возбужденные солдаты, переодетые в гражданское платье, с удовольствием прохаживались по твердой земле, глазея по сторонам. «Знали бы вы, любезные, что не всем из вас суждено вернуться домой, — подумал Кроуфорд. — Пожалуй, беспечности бы у вас поубавилось!»
Сам Кроуфорд никак не мог выкинуть из головы мысли о тех опасностях, болезнях, хищных зверях и индейцах-людоедах, встреча с которыми неминуемо ждала на пути к кладу. Он на собственной шкуре убедился в справедливости старинного утверждения: большие деньги требуют большой крови. Посему даже яркое солнце, безмятежное море и райские виды острова ни на минуту не могли заставить его выбросить из головы дурные предчувствия. Кроуфорд боялся и, как умный и смелый человек, открыто признавался в этом себе. Он боялся того, чего он не мог предугадать и к чему, следовательно, не мог и подготовиться.
Сходя со шлюпки, чтобы погрузиться в роскошный паланкин, Кроуфорд заметил в толпе любопытсвующих бесстрастно сидящего прямо на земле мальчика-индейца. Его спокойное лицо резко контрастировало со смышлеными черными глазами, которыми он цепко ощупывал всех и каждого. Волосы его явственно отливали рыжиной, что допускало мысль о некой примеси чужой крови. Он был одет в одну грязную набедренную повязку. На груди его красовалась искусная татуировка пернатого змея, в длинных, словно оттянутых мочках ушей висели серьги из разноцветных перышек. На руках мальчик держал… Вот почему Кроуфорд остановился, вот почему замерли негры рядом с паланкином, вот почему не плескалась больше вода, шлепая зеленой волной в деревянную пристань. На руках индеец держал крошечного толстого красновато-рыжего щенка, который щурил маленькие подслеповатые глазки и с тупой мордашки которого текли слюни.
Кроуфорд подошел к индейцу.
— Сколько хочешь за собаку, сеньор? — спросил он по-испански.
— А сколько даст белый господин за свою душу? — спросил мальчик на ломаном испанском и рассмеялся, сверкнув острыми белоснежными зубами.
Кроуфорд смотрел на мальчика, и в душе его шевелилось странное чувство.
— Пойдешь ко мне на службу? — вдруг спросил он парня.
— Отчего ж не пойти, коли заплатишь.
— А сколько ты хочешь?
— А сколько дашь?
— Я вижу, мы можем так торговаться до заката. Еда, одежда и пять золотых в месяц.
— Идет!
— Но собака моя!
— А ты у нее спроси.
Кроуфорд присел на корточки перед мальчишкой и аккуратно двумя руками взял теплого щенка к себе на руки.
— Харончик, — прошептал он, — Харончик, ты простил меня и вернулся, да?
Глупая, непрошеная слеза вдруг выскользнула у него из глаза и скатилась по носу. Щенок ловко слизнул ее розовым языком.
Наверное, в этой слезе, как в экстракте, была сконцентрирована вся невыплаканная боль его сердца.
— Что ж, он тебя признал. Таких собак не продают, ты знаешь. Я дарю ее тебе. И я послужу тебе. Но с одним условием.
— С каким? — спросил Кроуфорд, прижимая щенка течичи к груди.
— Я уйду, когда захочу.
— По рукам, малыш. А звать-то тебя как?
— Зови меня Чилан[16], — мальчик улыбнулся, сверкнув зубами.
— Странное имя для ребенка, — пробормотал Кроуфорд себе под нос. — Да, забыл спросить, а что ты умеешь делать?
— Я… вор.
— Что ж, даже король не мог бы короче охарактеризовать свою деятельность. По рукам!
Кроуфорд протянул индейцу руку, украшенную золотым перстнем с крупным изумрудом. Индеец хлопнул по ней своей цепкой, как кошачья лапа, ладонью.
— Что вы делаете, месье Рауль? — услышал он за спиной изумленный вскрик. Обернувшись, он обнаружил у себя за спиной красного и возмущенного Джона Смита.
— В каком смысле, сэр?
— В этом, сэр. Вы зачем жмете руку этому грязному индейцу? Это ваш шпион, да? И зачем вам эта поганая собачонка, а?
— Буду заражать вас глистами, милый Джон. Сейчас вот только организую заговор и сразу займусь вами.
Прием у губернатора прошел как нельзя более гладко. Новоиспеченый месье Рауль так грациозно кланялся, едва не касаясь локонами парика кончиков своих атласных башмаков, так сверкал перстнями в лучах солнца за обедом, так изящно всучил губернатору «скромные дары милой родины» в виде двух сундуков, полных роскошных тканей и приятных безделушек, что дон Фидель был совершенно очарован таким приятным сюрпризом в виде свалившегося ему как снег на голову мерканта дворянского происхождения и, словно в полусне, выдал ему необходимые бумаги, разрешающие беспрепятственно следовать к месту назначения через владения Его Величества короля Испании для осмотра земель с целью их приобретения. Умилили его и богатые дары в местную церковь, посему он счел нужным рассказать столь ревностному католику, как месье Рауль, что, судя по его рассказам, путь его непременно пройдет через знаменитейшую своими успехами в обращении дикарей в истинную веру иезуитскую редукцию, где он, месье Рауль, сможет помолиться и отдохнуть. Месье Рауль страшно обрадовался тому, что и на краю света он не останется без попечения матери-Церкви, и попросил его сиятельство губернатора снабдить его и верительным письмом к главе этой миссии, если такой имеется и небезызвестен уважаемому сеньору, так как месье Рауль желал бы сделать пожертвование на столь достославное деяние.